Кира Сакураги – Скиталец Войн. Книга 1 (страница 3)

Джин вздохнул. Решение было принято. Или, возможно, оно было принято за него мечом. Он не мог просто сидеть и ждать, пока эти твари и призраки будут терзать несчастных жителей или нападут на него самого.

Медленно, обдуманно, он опустил руку к рукояти Юрэй-кири. Деревянная оплетка была прохладной на ощупь, но изнутри исходило слабое тепло. Когда его пальцы сомкнулись на ней, гудение меча усилилось, передавшись прямо в его кости, в кровь. Это было почти экстатическое, пугающее ощущение – слияние с инструментом огромной, чужеродной силы.

Он вытащил меч из ножен. Звука не было. Лишь нарастающий *гул*, который заполнил его сознание. В слабом свете сумерек клинок не отражал света. Вместо этого он *мерцал* тусклым, призрачным сиянием, исходящим как будто изнутри стали. Для обычного глаза это могло выглядеть как отражение луны, но Джин знал, что это свечение было вызвано поглощаемой им духовной энергией. Меч был *жив* в своем роде, и его жизнь была связана со смертью.

Ёкаи у святилища остановились. Они почувствовали перемену. Почувствовали меч. Некоторые зашипели, другие замерли, их крошечные светящиеся глаза уставились на Джина. Призраки продолжали блуждать, но их движение стало более беспокойным.

"Идите", – тихо сказал Джин, обращаясь к теням и призракам. Его голос был низким и спокойным, но в нем звучала сталь. "Ваше время здесь истекло".

Ёкаи ринулись первыми – беспорядочной, ползущей волной. Джин двинулся им навстречу. Его движения были быстрыми и точными, движения мастера меча. Но он сражался не с плотью.

Первый Ёкай, похожий на теневого паука, попытался обвить его фантомными лапами. Джин рубанул. Юрэй-кири прошел сквозь тварь без сопротивления. *Всплеск.* Ощущение гниющей, паразитической энергии хлынуло в меч и в Джина – отвратительное, болезненное. Тварь развеялась, оставив лишь холодное пятно в воздухе.

Второй Ёкай, сгусток тьмы, прыгнул. Джин парировал, или, скорее, рассек его. *Всплеск.* На этот раз ощущение было более вязким, наполненным слепой, животной злобой.

С каждым рассеченным Ёкаем, Юрэй-кири светился чуть ярче, а гудение в голове Джина становилось громче. Голод меча временно утолялся, но каждое поглощение приносило с собой фрагменты сущности убитого. От Ёкаев это были лишь примитивные чувства – страх, голод, злоба. Но от Юрэй…

Один из призраков, несчастный крестьянин, погибший, вероятно, от меча, бросился на Джина с фантомным криком. Джин не мог его избежать или оттолкнуть – лишь рассечь. Удар. *Всплеск.* Это был другой опыт. Волна панического страха перед смертью, внезапная боль от раны, тоска по оставленной семье. На мгновение Джин *стал* этим крестьянином, переживая его последние мгновения. Ему пришлось сделать усилие воли, чтобы оттолкнуть эти ощущения, не дать им захлестнуть себя.

Меч, напитываясь, становился тяжелее. Не физически, а духовно. Его темная жажда переходила в Джина, заставляя его чувствовать тягу к энергии, к *уничтожению* духов. Ему приходилось постоянно контролировать себя, чтобы не поддаться этому зову, не превратиться в бездумного охотника за душами.

Из деревни не доносилось ни звука. Но Джин знал, что там, за закрытыми ставнями, люди прислушивались. Слышали ли они что-то? Или лишь чувствовали, что *что-то* происходит снаружи? Возможно, видели призрачное свечение меча сквозь щели?

Он продолжал сражаться. Его движения были экономичны и смертоносны, даже против нематериальных врагов. Каждый удар Юрэй-кири был актом поглощения, актом принятия на себя частицы чужой трагедии или злобы.

Когда последний из нападавших Ёкаев развеялся, а наиболее агрессивные Юрэй были рассечены или отброшены силой меча, наступила относительная тишина. Призраки, что остались, были более слабыми, бесцельными, или настолько привязанными к конкретному месту, что не представляли непосредственной угрозы.

Воздух у святилища был плотным от рассеивающейся духовной энергии, но непосредственная, агрессивная угроза отступила. Юрэй-кири в руке Джина горел тусклым светом, его гудение было громче, чем раньше. Джин чувствовал его *вес* – не физический, а вес всех тех эмоций и страданий, что он поглотил. Усталость навалилась на него, не мышечная, а глубокая, истощающая усталость души.

Он медленно вложил меч в ножны. Свечение погасло, гудение стихло, но остаточное чувство тяжести и эхо чужих смертей остались в его сознании. Это была цена. Цена за то, чтобы видеть. Цена за то, чтобы действовать.

Из ближайшего дома, чьи ставни были плотно закрыты, послышался легкий шум. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась та самая пожилая женщина из деревни, державшая в руке масляную лампу. За ней виднелись другие тени – мужчины, женщины, дети.

Они смотрели на него. Их лица в свете лампы выражали смесь ужаса, благоговения и осторожной надежды. Они не понимали, что он делал. Они просто знали, что человек с мечом вышел в ночь и теперь тени отступили.

Джин не сказал ни слова. Он не ждал благодарности. Он не был их защитником по выбору, лишь скитальцем, чья судьба временно пересеклась с их бедой. Он встретил их взгляды своим собственным, лишенным эмоций, а затем, медленно развернувшись, пошел прочь от святилища, дальше от деревни.

Он оставил их в относительной безопасности этой ночи. Но он знал, что духовный дисбаланс, вызванный рядом произошедшей войной, не исчезнет так просто. Эти Ёкаи и Юрэй были лишь симптомом более глубокой проблемы. И чтобы понять эту проблему, чтобы понять, почему его клан постигла та же участь, ему нужно было копнуть глубже. Узнать, что или кто вызвал эту волну духовного хаоса.

Его путь лежал дальше, но теперь он вел его к поиску ответов. Ответов о прошлом. Ответов о мече. Ответов о Войнах Людей и Войнах Духов.

Глава 4: Эхо Прошлого

Утро после ночного столкновения у деревни было серым и туманным. Джин провел остаток ночи под большим раскидистым деревом на склоне холма, наблюдая за деревней снизу. Духовные тени утихли, но он все еще чувствовал их остаточное присутствие – как привкус пепла во рту. Жители, по-видимому, осмелев, начали выходить из домов, осторожно осматривая окрестности, но не приближаясь к месту ночной схватки или к нему самому. Его присутствие было нежелательным напоминанием об их беде, даже если он и принес временное облегчение.

Он не стал ждать рассвета полностью. Чем дольше он задерживался, тем больше рисковал привлечь внимание – как живых (солдат, чиновников, любопытных), так и духов, которые могли быть сильнее тех, что он встретил прошлой ночью. Путь ронина – это путь движения.

Он покинул долину, вернувшись на старую дорогу. Тяжесть после использования Юрэй-кири все еще ощущалась – не физическая слабость, а ментальная и духовная опустошенность, смешанная с неприятным послевкусием чужих эмоций. Меч на бедре казался тяжелее обычного, его гудение тише, но присутствие – навязчивее.

Несколько дней Джин продолжал свой путь через разоренную войной сельскую местность. Он видел больше сожженных деревень, больше покинутых полей, больше мест, отмеченных невидимыми для других шрамами. Мир Ямато был болен, и война была его лихорадкой, привлекающей паразитов как из мира людей, так и из мира духов.

Он избегал больших дорог и населенных пунктов, предпочитая тропы через леса и горы. Однажды, пробираясь через густой бамбуковый лес, чьи стебли скрипели и стучали на ветру, он наткнулся на нечто неожиданное.

Небольшое, почти скрытое среди зарослей старых кедров и бамбука святилище. Оно не было похоже на те, что видели лучшие времена. Каменные фонари были опрокинуты, ступени замшели и потрескались, небольшие фигурки кицунэ у входа разбиты. Но оно не было полностью заброшенным. Кто-то оставил у подножия разрушенного алтаря несколько свежих цветов, скромное подношение.

И здесь витала *другая* энергия. Не страх и горе, как в деревне, не ярость и отчаяние поля боя. Здесь была… *память*. Глубокое, печальное эхо чего-то давнего и важного.

Джин замер. Юрэй-кири тихо загудел на бедре, но на этот раз гудение было не голодным, а скорее… *резонирующим*. Словно меч узнал это место.

Он подошел ближе, осторожно ступая по заросшей тропе. Воздух стал прохладнее, несмотря на дневное солнце, пробивавшееся сквозь кроны. Он *видел* это место не только глазами, но и своим "третьим зрением". Здесь витали полупрозрачные, колеблющиеся образы – не Юрэй, а скорее отголоски, призраки воспоминаний, привязанных к месту. Человек в старинном хаори, склонившийся над свитком. Женщина, смеющаяся у колодца. Дети, играющие у подножия кедра. Это были мирные образы, но пронизанные глубокой, невыразимой печалью.

Святилище было старым. Очень старым. Возможно, даже старше, чем последние поколения войн. И что-то в нем… что-то в атмосфере, в этих образах-эхо… показалось Джину знакомым.

Он подошел к самому алтарю. Там, среди мха и упавших листьев, лежала небольшая, потемневшая от времени глиняная табличка. Она была разбита на две части, но символы на ней были еще различимы.

Джин склонился, его сердце забилось чуть быстрее. Символы. Он знал их. Это были не просто иероглифы, а часть герба его клана. Стиль был древним, но безошибочно узнаваемым. Святилище принадлежало его клану. Или было связано с ним каким-то давним образом.