Кира Рамис – Крылья по рецепту (страница 3)

Скрипнуло. Но каменные ступени ведь не скрипят.

Что-то скользнуло сзади по шее, ледяное, влажное и неживое, будто прикоснулись пальцы утопленника. Я рванулась вперёд, и тут же поняла, что нога ушла в пустоту. От низкого каменного свода отразился мой собственный крик, и я полетела вниз, в гулкий колодец темноты.

Кто-то тряс меня за плечо, настойчиво и грубо, выдёргивая из липкой паутины сна. Я распахнула глаза, чувствуя, как сердце колотится в горле и перекрывает дыхание.

Надо мной склонилась незнакомая девушка. Копна золотисто-русых волос, уложенных в слишком старательные для такого раннего часа локоны, высоко вздёрнутый подбородок и тонкие губы, растянутые в брезгливой усмешке, в дорогом, идеально скроенном платье цвета морской волны, и пахло от незнакомки цветочной водой, кажется, ландышем. Вся она походила на дорогую фарфоровую статуэтку, которую по досадной ошибке занесли в сарай.

Чужая память отозвалась тяжёлым, неприязненным толчком под рёбрами: старшая дочь Виенны, избалованная канарейка в позолоченной клетке.

— Долго спать будешь? — процедила девица, выпрямляясь и встряхивая пальцами так, словно только что прикоснулась к чему-то по-настоящему грязному. — Матушка велела передать, что пора работать. Или ты думала, после вчерашнего представления тебя на руках носить станут?

Я медленно села на постели, стряхивая с себя остатки кошмара и пытаясь совместить в голове это надменное лицо с нужным именем. В голове ещё шумело после падения, но не настолько, чтобы я забыла уроки хорошего тона. Впрочем, в это утро мне было решительно не до них.

— Люсиль, — произнесла я хриплым ото сна голосом. — Тебя стучаться не учили?

Девица замерла, и в её серо-зелёных глазах мелькнуло неподдельное удивление, смешанное с мгновенной острой злостью. В руках она держала ворох нежно-розовой ткани, судя по всему, одно из своих платьев. Она явно не ожидала, что пустышка, лежавшая вчера без сознания, сегодня осмелится огрызаться в ответ.

— Ты неожиданно вспомнила, что ты леди? — Люсиль скривила губы, точь-в-точь повторяя мимику матери. — Вот только служанок в доме больше нет. — Она выдержала крохотную паузу, смакуя момент, и улыбка её стала шире, приобретая оттенок гаденького, мелочного торжества. — Кроме тебя, разумеется.

Она брезгливо швырнула розовую ткань на мою кровать, и та осела лёгким невесомым облачком.

— Платье погладь, пока я завтракаю, — бросила она через плечо, уже направляясь к двери. — И будь так любезна, не вздумай его испортить.

Дверь за ней закрылась с тихим, ехидным щелчком.

Несколько секунд я смотрела на розовый шёлк, расплывшийся по одеялу лужицей клубничного сиропа, а потом неожиданно для себя усмехнулась. Усмешка вышла кривая, но на удивление живая. Голова почти не болела, только в теле поселилась знакомая ломота, будто после долгой тренировки. Я прислушалась к себе и поняла, что живот предательски тянет от голода, а значит, завтрак сейчас нужен мне куда больше, чем Люсиль её выглаженное платье.

Ванная комната, согласно услужливой памяти тела, находилась как раз через коридор, наискосок. Я поднялась и вышла.

Ванная оказалась неожиданным островком прежней роскоши посреди увядающего дома. Просторная комната с высоким окном, затянутым матовым стеклом, была выложена бледно-зелёной плиткой, а в центре, на гнутых золочёных ножках, покоилась глубокая медная ванна. Белая раковина с изящными кранами в виде львиных голов мирно соседствовала с большим зеркалом в потемневшей от времени бронзовой раме.

Я скинула пропахшую потом ночную сорочку и с наслаждением повернула вентили. Из крана полилась тёплая, почти горячая вода, и это казалось самым настоящим чудом. Тело, словно только и ждало этой минуты, благодарно обмякло, стоило мне погрузиться в воду. Я закрыла глаза и почувствовала, как напряжение, копившееся в мышцах, медленно растворяется без следа. Пот, страх, ледяное прикосновение каменных ступеней во сне, всё уходило, смывалось прозрачной пеной. В небольшом настенном шкафчике обнаружились два жёстких, но чистых полотенца. Одно я закрутила на голове тяжёлым тюрбаном, вторым насухо вытерлась и подошла к зеркалу.

Из глубины затуманенного стекла на меня смотрела я сама. Только чуть моложе и словно прорисованная более тонким, уверенным карандашом: те же серо-голубые глаза, только ярче, тёмно-русые волосы, только длиннее и гуще.

Я прищурилась и тут же рассмеялась тихим смехом. Отражение не расплылось, не ушло в мутную дымку. Оно дышало чёткостью. Каждая ресничка, словно тушью прорисованная. Каждая крохотная веснушка на крыле носа, как крошка корицы на молоке. Очки не нужны, глаза видели идеально. Надо же. Диана Морис, приятно познакомиться лично.

Радость этого открытия слегка поутихла, когда я сообразила, что чистая одежда осталась в спальне, а я стою здесь, закутанная в одно лишь полотенце. Подхватив брошенную сорочку, я осторожно приоткрыла дверь, выглянула в пустой коридор и бесшумной белкой метнулась к себе в комнату.

Шкаф встретил меня глухой, пыльной пустотой. Я перебирала скудное содержимое полок с чувством нарастающего, почти комического абсурда: две пары нижнего белья, одни чулки со штопкой и ветхая ночная рубашка. Ни корсажа, ни юбки, ни блузы. Ровным счётом ничего.

Мой взгляд упал на серую тряпку, скомканную в углу под стулом. Вчера в этом платье Диана Морис летела вниз по каменным ступеням. Память услужливо подкинула убийственный факт: оно было единственным.

Я поджала губы, чувствуя, как внутри медленно закипает холодное, чистое возмущение.

— Ну нет, — прошептала я вслух пустому шкафу. — Так не пойдёт.

Я надела свежее бельё и тонкую хлопковую сорочку до середины бедра, а затем решительно подошла к кровати, где по-прежнему лежало розовое платье Люсиль. Оно оказалось чуть длинновато, но не критично. Шитьё по подолу дышало настоящей столичной дороговизной. Возмутительная, конфетная, почти девчачья вещь, зато совершенно чистая и целая.

Я натянула платье, ткань скользнула по плечам прохладным шёлковым ветерком и легла почти идеально. Расправив складки и одёрнув лиф, я хмыкнула своему отражению в мутном зеркале шкафа.

— И гладить не надо. Чего тут гладить-то?

Гребень из обломанной слоновой кости нашёлся на подоконнике. Я кое-как расчесала мокрую тяжёлую гриву и оставила её сохнуть свободным плащом за спиной. В конце концов, мокрая голова, рассудила я, не повод умирать с голоду.

Спускаясь по лестнице на первый этаж, я слышала, как на кухне гремели посудой, тянуло запахом каши и чьих-то цветочных духов, острым, горьковатым ароматом.

Я толкнула дверь в столовую.

Разговоры оборвались так резко, будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем. За длинным исцарапанным столом сидели четверо. Приборы перед ними были из дешёвого олова, тарелки простые, глиняные, и только перед Виенной красовалась чашка из тонкого фарфора с потускневшей позолотой.

Майра — как услужливо подсказала память, младшая дочь Виенны — поднеся к губам чашку с чаем, так и застыла. Взгляд исподлобья, плечи втянуты, ни дать ни взять мышка, которую застукали на пути к сырной корке.

Люсиль поперхнулась и выронила ложечку с медом, та звонко ударилась о блюдце.

— Мама! Матушка! — раздались одновременно два девичьих голоса, один возмущённый, второй почти испуганный.

Я стояла в дверях, залитая утренним светом из окна, в розовом платье столичного кроя, с мокрыми волосами цвета тёмного мёда, рассыпанными по плечам, и с прямой, словно клинок, спиной.

Леди Виенна медленно подняла взгляд от тарелки с овсянкой. На её лице не дрогнул ни один мускул, но глаза, холодные, как донышко старого колодца, вдруг потемнели ещё сильнее.

Глава 4

Виенна не торопилась. Не отводя от меня взгляда, она аккуратно донесла ложку до рта, прожевала, опустила прибор на край тарелки. Потянулась к салфетке…

— Мама, это моё платье!

Люсиль подскочила, ножки стула противно проехались по полу. Метнув на мать быстрый обиженный взгляд и не получив в ответ ровным счётом ничего, тут же развернулась ко мне. Тонкие пальцы вцепились в край стола, на щеках расплылись неровные красные пятна.

— Сними! Сейчас же сними, Диана!

Я заметила, как у Виенны на одно короткое мгновение дрогнул уголок рта. Люсиль шагнула ко мне, словно на самом деле собиралась сорвать с меня платье. Её взгляд скользнул по моему телу и задержался на талии. Она прикусила губу. Розовый шёлк, думаю, сидел на мне намного лучше, это и бесило сестрёнку Дианы.

— Какая же ты всё-таки бессовестная, Диана… — почти шёпотом, как будто сама себе, произнесла Майра и вновь опустила взгляд в тарелку.

Хотелось ответить сразу двум сёстрам, но не успела: мачеха опередила.

— Диана, — ласковый голос скользнул в мою сторону. — Мне кажется, ты что-то перепутала.

Голос был ровный, гладкий, как лёд под белыми коньками.

— Доброе утро, матушка, — улыбнулась я, чуть наклонив голову. — Не думаю, что перепутала. Я спустилась к завтраку.

— К завтраку, — повторила она задумчиво. — В платье моей дочери, с мокрой головой и без чулок. — Виенна помолчала. — Скажи мне, дитя: ты, должно быть, всё-таки сильно ушиблась вчера в подвале?

Мягко, почти заботливо уколола мачеха.

— Ушиблась, матушка, — согласилась я, усаживаясь на свободный стул. — Поэтому, видимо, зрение подводить стало. Представьте себе, в моём шкафу не оказалось ни одного платья. Ровным счётом ни одного. — Я налила себе воды, сняла крышку с супницы и положила в чистую тарелку немного каши. — Кроме вот этого, которое любезно принесла мне утром Люсиль.