Кира Рамис – Крылья по рецепту (страница 2)

А пока я плакала, в висках, словно кто-то аккуратно раскладывал по полочкам чужой архив, всплывали воспоминания. Не мои. Тёплые, печальные, слегка выцветшие по краям, как старые фотографии.

Этот мир, комната и жёсткая подушка принадлежали Диане Морис, девятнадцати лет. Тёмно-русая коса, серо-голубые глаза, тихий голос. Девочка, которая, как и я, когда-то потеряла мать. Только ей повезло меньше: отец, думая сделать «как лучше», привёл в дом другую женщину с двумя дочерьми. Хотел дать Диане семью, а вышло ещё хуже.

«Тёзка, — горько подумала я. — Надо же. Обе Дианы, обе без мам. Видимо, судьба решила сэкономить на именах».

Дверь тихо, чуть виновато скрипнула.

— Сестра, — шёпотом, — я принёс, пока мама не видела.

Я подняла голову. Тео стоял у кровати, держа обеими руками маленькую глиняную кружку. В кружке лениво колыхался бульон — мутный, желтоватый, с плавающими волокнами, — от него слабо тянуло куриным жиром. Но мальчик держал её так, будто нёс мне кубок из императорской казны.

— Спасибо, Тео, — я попыталась улыбнуться и протянула руку, чтобы коснуться детской макушки. Волосы у него были мягкие, как у птенца. — Я сейчас не хочу. Правда.

— Я всё равно оставлю, — он поставил кружку на шаткую тумбочку. — Ты обязательно выпей потом, Ди. Доктор сказал, что нужно купить лекарства, но матушка так и не пошла за ними.

Мальчик помолчал, опустив глаза.

— Я стучал к отцу в кабинет, но он не открыл.

«Не открыл», — эхом откликнулась чужая память, и в этом «не открыл» было столько горечи, что мне захотелось разреветься заново — уже не за себя, а за Диану и этого мальчика.

Отец Дианы — наш с ней, теперь уж — лорд Амброс Морис, когда-то был, судя по всему, ослепительно красив. «Когда-то» — ключевое слово. Теперь он тихо жил в своём кабинете, как улитка в раковине: редко выходил, ничем не интересовался, ни во что не вмешивался. Настоящая, затяжная меланхолия, какую в моё время назвали бы депрессией и, возможно, даже попытались бы лечить. Здесь же его просто оставили угасать. А мачеха, пользуясь этим угасанием, расправила плечи и прибрала к рукам и дом, и деньги, и право голоса.

Я окинула взглядом комнату и криво усмехнулась.

Что ж, судьба, благодарю за щедрость. Уже одно перемещение в другой мир было подарком поистине царским, но ты решила превзойти саму себя и поместила меня не в тело нищей крестьянки и даже не в тело служанки, а в тело дочери лорда — настоящей аристократки, благородной леди.

Браво.

Правда, лорд оказался опальным, земли его конфисковали, должность отняли, а часть доходов ушла в казну вместе с правом голоса в Совете. За что именно, память подсказывала размыто: то ли Амброс Морис оказался не на той стороне в какой-то дворцовой интриге, то ли ляпнул лишнее кому-то из сильных мира сего. Результат один: семья сослана на задворки империи, в старую родовую усадьбу, и доедает, в прямом смысле, последнюю «мебель».

Я осмотрела комнату повнимательнее.

На стенах темнели ровные прямоугольные пятна, оставшиеся там, где когда-то висели картины. Шкаф с резными дверцами стоял пустой, и на полках виднелись лишь полоски пыли: книги ушли раньше картин, видимо, за хлеб. Кровать, на которой я лежала, была добротной, резной, явно дорогой. А вот то, на чём я лежала, давно перестало быть периной. Скорее всего, её тоже продали, а взамен бросили что-то жёсткое, набитое не то соломой, не то конским волосом.

«Дом, где распродали всё, кроме фамильной гордости», — подвела я итог.

И тут меня догнала следующая мысль — такая светлая, что я даже приподняла голову.

Мир магический.

Я покосилась на Тео. Надеюсь, хоть в этом мне повезло? Может, в нагрузку к титулу, долгам и мачехе судьба выдала мне какую-нибудь эффектную магию? Стихийную, боевую, да хоть бытовую — уже хлеб. Или, на худой конец, косметическую: чтоб прыщ перед балом одним движением замаскировать.

Чужая память услужливо зашелестела страницами, и очень быстро нашла нужную.

Магия в семье была у всех без исключения. Сильнее же всего ею владел отец: его дар был боевым, редким и оттого особенно ценным. Таких, как лорд Амброс, империя охотно забирала в армию и назначала на высокие посты.

Мачеха обладала слабой бытовой магией из разряда той, что позволяет почистить серебро, не расходуя щётки. Старшая, Люсиль, красавица с характером избалованной канарейки, умела наводить иллюзию на лицо, делая его ещё чуть прекраснее; на что-то большее у неё не хватало ни резерва, ни усидчивости. Младшая, Майра, магию тоже имела, но ленилась её развивать: тихая шестнадцатилетняя девочка с повадками мышки и взглядом исподлобья.

Взгляд мой скользнул вниз. Тео всё ещё сидел рядом, опустив голову на край матраса. Тёплый, доверчивый комочек.

Тео повезло меньше всех.

Магия у него была, и она же его медленно убивала. Не потому что дар «не тот» или «не подошёл». Что-то было не так с самим магическим ядром: словно провод с дефектной изоляцией, по которому всё равно пустили ток. Постоянные приступы слабости, дыхание, которое иногда сбивалось среди ночи, прозрачная кожа на висках.

«Не жилец до десяти», — бросили небрежно когда-то столичные лекари.

Живи Морисы в столице, имей они прежний доход и связи, за Тео взялись бы лучшие. Возили бы по клиникам, нанимали бы магов-лекарей, заказывали бы артефакты. А сейчас…

Сейчас у него есть старая глиняная кружка с бульоном и сестра, которая, кажется, только что вернулась из подвала с того света.

Что-то во мне — то ли моё, то ли уже не моё — сжалось тугим узлом.

— Тео, — я снова погладила его по голове. — Иди к себе, я устала, и ты перенервничал. Тебе надо отдохнуть.

Мальчик поднялся неохотно, но не отошёл.

— Диана… — он сглотнул. — А с тобой точно всё будет хорошо?

И добавил тише, почти выдохнул:

— Ты больше не потеряешься? Не оставишь меня?

На тёмных ресницах снова повисли крупные, детские слёзы, из тех, что заставляют взрослых давать клятвы, которые они потом не имеют права нарушать.

— Нет, Тео, — голос дрогнул. — Не оставлю. Я тут, и никуда не уйду. Иди спать, и я посплю.

Он кивнул по-взрослому, будто скрепил договор печатью, и вышел, оставив дверь приоткрытой: чтобы полоска света падала на подушку и в случае чего можно было прибежать.

«Его комната рядом», — мягко добавила чужая память.

«Я знаю», — ответила я е6 ий уже почти как своей.

Я почти закрыла глаза, когда передо мной открылась самая горькая страница архива. Диана Морис родилась совсем без магии. Редкий случай. В этом мире такое было клеймом пострашнее бедности: ни одна приличная семья не взяла бы бесплодную на дар невесту, ведь какой смысл, если дети пойдут пустые? А о драконах и говорить нечего: они если и снисходили до человеческих женщин, то лишь до сильнейших магинь.

Теперь мне стало понятно, почему лорд Амброс не защищал родную дочь от мачехи, почему смотрел на неё холодно, словно на досадную ошибку судьбы. Становилось ясно и то, отчего всё хозяйство — полы, стирка, сад — легло на тонкие запястья девятнадцатилетней девочки, а не на плечи сводных сестёр: первую наследницу рода без магии в этом доме держали за прислугу.

«Поздравляю, Диана Синичкина, — подумала я устало. — Ты попала в тело аристократки, без магии и приданого. С мачехой-гарпией, отцом-призраком, двумя сводными, скажем аккуратно, прелестницами и больным братом, которого лекари уже списали в расход. Никаких плюшек перемещение не завезло. Даже пирожок, судя по бульону, прогорклый».

Я невольно усмехнулась в подушку. Сарказм — он ведь тоже лекарство. Иногда единственное, которое под рукой.

Уже проваливаясь в тяжёлый, мутный сон, я в последний раз подумала о тех, кто остался на другом конце обрыва. О папе, который будет по ночам выходить на балкон и подолгу смотреть в темноту. О бабушке с её вафельным полотенцем. О дедушке, который никогда не заплачет при других. И о старшем, упрямом, но надёжном брате.

«Витя, — прошептала я беззвучно. — Будь у них за двоих, я тебя очень прошу».

За стеной тихонько кашлянул Тео.

И я, физик, прагматик и до невозможности упрямая девушка, впервые в жизни честно сказала себе: обратного пути, кажется, правда нет. А значит, придётся обустраиваться тут.

Глава 3

Сон не приходил, а пробирался сквозь меня медленно и мучительно, будто был колючим, душным, набитым соломенной трухой. Я ворочалась, сминая жёсткую простыню, и каждое движение отдавалось в боку тупой болью, словно всю ночь меня месили чьи-то грубые ладони. Проваливаясь в короткое забытьё и тут же выныривая обратно, я слушала, как дышит ночной дом. Где-то на первом этаже размеренно тикали часы, за стеной тихонько посапывал Тео, а под окном, в тёмных зарослях шиповника, выводил свою скрипучую, одинокую песнь сверчок.

Под утро, когда серый рассвет только-только начал размывать черноту за стеклом, меня накрыло липким, душным кошмаром.

Я стояла у входа в подвал. На стене подрагивал магический светильник, должно быть, единственный уцелевший в доме. Его не продали вовсе не из сентиментальности и не потому, что пожалели, а потому что кому и зачем нужна лампа, которая вместо ровного света выдаёт нервное, больное мерцание.

В подвал вёл узкий каменный проём, и за ним тонули в полумраке ступени, которые Диана Морис знала наизусть до последней трещинки. Я сделала шаг вниз, и тревога вошла холодом под диафрагму. В голове зазвучала высокая и тонкая нота, словно кто-то водил смычком по единственной струне виолончели, и струна эта натягивалась до звона, до самого предела, за которым уже только разрыв.