Кира Нейт – Лёд Внутри (страница 2)
Я хочу наоборот.
В восьмом классе появляется он. Денис. Учится в параллельном, играет на гитаре, курит за школой и носит длинную челку, которую постоянно откидывает со лба. Все девочки по нему сохнут. Я не сохну. Я просто смотрю и думаю: интересно, какие у него руки?
Мы встречаемся на дне рождения у общей знакомой. Квартира, родители уехали, дешевое вино, музыка. Он подсаживается ко мне на диван, спрашивает, что я слушаю. Я пожимаю плечами. Он кладет руку мне на колено – вроде случайно, вроде нет.
Я чувствую тепло его ладони сквозь джинсы. И внутри меня что-то включается. Тот самый холод, который я носила с детства, вдруг начинает таять. Не весь, только с краев. Но это так ново, так остро, что я замираю, боясь спугнуть.
– Пойдем покурим? – говорит он.
Я не курю. Но я иду.
На лестничной клетке он целует меня. Криво, неумело, пахнет вином и сигаретами. Я не чувствую ничего, кроме его губ – и этого достаточно. Я таю. Я оттаиваю. Я вдруг понимаю, что готова на все, лишь бы это не прекращалось. Лишь бы он продолжал меня трогать, потому что в эти минуты я существую.
Потом мы встречались две недели. Он трогал меня везде, куда мог дотянуться в подъездах и на задних рядах кинотеатра. Я позволяла все. Я хотела всего. А потом он сказал: «Слушай, ты какая-то странная. С тобой как с наркоманкой».
И ушел к Катьке из 9 «Б», которая не давала.
Я осталась одна, на той же лестничной клетке, и впервые заплакала не от обиды, а от возвращения холода. Он был внутри, никуда не делся. Просто на две недели спрятался под чужими руками. А теперь вышел снова и стал еще сильнее.
Глава 3. Стройка
После школы я уезжаю в Нижний Новгород, поступать в архитектурный. Мать вздыхает с облегчением – одной проблемой меньше. Отец молча сует мне три тысячи рублей, все, что у него есть.
– Держись там, – говорит он, не глядя в глаза.
Я уезжаю. В поезде смотрю в окно, на бесконечные поля, полустанки, бабушек с ведрами. Думаю о том, что никогда не вернусь в Дзержинск. Не потому что там плохо. А потому что там нечего трогать.
Общага – отдельный мир. Комната на четверых, соседки приезжают из разных городов, каждая со своим багажом травм. Одна молится по вечерам. Другая плачет по парню, оставленному дома. Третья, Танька, с первого же дня пытается меня разговорить.
– Ты чего такая нелюдимая?
– Я нормальная.
– Нормальные в кино ходят. Пошли со мной сегодня, пацаны звали.
Я иду. Пацаны – местные, с физмата. Пьют пиво, говорят о программировании, курят в форточку. Один из них, Максим, весь вечер смотрит на меня. У него смешные оттопыренные уши и добрые глаза. Когда мы расходимся, он ловит меня за руку в коридоре.
– Можно тебя проводить?
– Можно.
Мы идем через дворы, он молчит, я молчу. У дверей общаги он останавливается, мнется, потом говорит:
– Ты очень красивая. Можно я тебя поцелую?
Я смотрю на него и думаю: какой же ты ребенок. Вслух говорю:
– Можно.
Он целует робко, неумело, как Денис когда-то. Но я уже не та девочка. Я беру его лицо в ладони и целую по-настоящему. Он теряется, краснеет, потом прижимает меня к стене.
– Пойдем ко мне? – шепчет. – У меня комната отдельная, повезло…
Мы идем к нему. Я знаю, чем это кончится. Он не знает.
Потом он лежит рядом, счастливый, и гладит меня по волосам. Я смотрю в потолок. В этот раз потолок обшарпанный, с пятном от протечки. И внутри – знакомая пустота. Она пришла быстрее, чем я успела закрыть глаза. Максим что-то говорит, я не слышу. Я думаю о том, что мне нужно будет встать, одеться и уйти. И что завтра придется искать нового Максима. Потому что этот уже не поможет.
Я не знала тогда, что это называется «нимфомания». Я знаю только, что мне нужно еще. Еще одни руки. Еще одно тело. Еще одна попытка заткнуть дыру, из которой дует вечным сквозняком детства.
Глава 4. Перила
Второй курс. Я учусь хорошо, даже отлично. Мои проекты хвалят, говорят, у меня чувство формы, пространства. Я действительно люблю архитектуру. В ней есть порядок, которого нет в жизни. Я могу нарисовать идеальный дом, рассчитать все нагрузки, предусмотреть все мелочи. И никто не узнает, что внутри этого дома будет жить пустота.
Я перевожусь в Питер на третий курс – туда, где архитектурная школа сильнее. Соседки по общаге меняются, город меняется, мужчины меняются тоже. Я веду счет уже не для статистики, а чтобы не сойти с ума. Записываю в блокнот только инициалы и даты. Иногда возвращаюсь к старым записям и понимаю, что не помню половины лиц.
К третьему курсу у меня вырабатывается система. Я не встречаюсь ни с кем дольше недели. Не даю свой номер, беру сама. Не ночую, ухожу всегда – либо сразу, либо под утро. Это не жестокость, это защита. Если они уходят первыми, холод возвращается слишком быстро. Если ухожу я, у меня есть иллюзия контроля.
Подруга Танька, которая тоже перевелась в Питер, пытается меня спасти. Мы сидим в баре на Некрасова, она пьет джин-тоник, я смотрю, как на улице падает снег.
– Слушай, это ненормально, – говорит Танька. – У тебя был кто-то вчера?
– Был.
– А позавчера?
– Был.
– А сегодня?
– Сегодня еще нет. Вечер только начался.
Танька качает головой. Она из хорошей семьи, у нее есть парень, они собираются пожениться после универа. Она не понимает. Никто не понимает.
– Ты ищешь любовь? – спрашивает она.
– Я ищу не это.
– А что?
Я молчу. Как объяснить, что я ищу не любовь, а способ почувствовать, что я жива? Что каждый раз, когда мужчина входит в меня, мир на секунду перестает быть серым? Что только в эти секунды я не думаю о матери, об отце, о пустой квартире в Дзержинске, о холоде внутри?
– Тебе бы к психологу, – вздыхает Танька.
– Тебе бы поменьше советовать.
Мы расстаемся. Я иду по Лиговскому, снег тает на лице. На углу стоит парень, курит, смотрит на меня. Я смотрю в ответ. Пять секунд – достаточно.
– Ты здесь живешь? – спрашивает он.
– Неважно.
– Пойдем ко мне?
– Пойдем.
Он живет в коммуналке на Разъезжей. Комната маленькая, узкая, как пенал. Пока он раздевается, я рассматриваю стены: обои в цветочек, старая фотография женщины в платке, полка с книгами – Довлатов, Бродский, какие-то детективы. Потом он подходит, и я перестаю видеть комнату.
После секса он закуривает. Протягивает мне, я мотаю головой. Он смотрит на меня странно, долго.
– Ты какая-то не такая, – говорит он.
– В смысле?
– Обычно девушки после этого хотят разговаривать. Или спать. А ты лежишь как мертвая.
Я не отвечаю. Встаю, одеваюсь. У двери оборачиваюсь.
– Ты хороший. Правда. Но я не могу.
На лестнице я останавливаюсь, прижимаюсь лбом к холодным перилам. Металл обжигает кожу. Я стою так долго, пока не начинаю стучать зубами. Холод снаружи сильнее холода внутри. Это единственное, что помогает.
В тот год я впервые серьезно задумываюсь о смерти. Не как о решении, а как о варианте. Иду по мосту через Неву и смотрю вниз. Вода черная, тяжелая. Шаг – и все кончится. И не надо будет больше искать, трогать, чувствовать, падать. Просто холодная вода, и тишина.
Но я прохожу мимо. Потому что есть еще надежда, что однажды случится по-другому. Что однажды я встречу того, чьи руки растопят лед навсегда.
Я стою ровно на том же месте, где буду стоять через десять лет, в прологе этой книги. Только тогда я буду знать: чуда не случилось. Но идти все равно некуда, кроме как вперед.