Кира Монро – Габриэль. Спасённый во тьме (страница 4)
– Ti amo, la mia patatina – Я люблю тебя, моя маленькая картошечка.
Клара вдруг давится вином и начинает закашливаться. Я поворачиваюсь и вижу, как Домани хлопает её по спине, а по её рубашке стекают капли вина.
– Ты серьёзно только что назвал Беа «маленькой киской»? – выплёвывает она, всё ещё кашляя.
– Что? – Беатрис хохочет. – Нет! Это значит «маленькая картошка» или «картофельный чипс». Подруга, тебе явно нужно подтянуть итальянский!
– Беа, это значит «киска», посмотри в словаре, – настаивает Клара, прежде чем шлёпает Домани по руке, когда тот пытается стереть пятно с её груди.
Она зло смотрит на него.
– Извините, ловкий, но я сама справлюсь, спасибо.
Домани пожимает плечами, ухмыляется и удаляется, подмигнув мне и Беатрис.
Я обнимаю Беа, чувствуя, как она расслабляется в моих руках.
– На самом деле, слово означает и то, и другое. Но я имел в виду именно картошку. Когда её хорошо готовят, она становится мягкой и вкусной. – Я наклоняюсь к Беатрис ближе и добавляю с улыбкой: – А ты, без сомнения, именно такая, amore mio – моя любовь.
Клара закатывает глаза.
– Ладно, было очень весело в очередной раз вспомнить, насколько я одинока, но разве вам двоим не пора на встречу?
Она направляется в спальню, на ходу бросая:
– Я возьму твою рубашку, Беа!
– Думаю, она меня любит, – ухмыляется Домани, когда за Кларой захлопывается дверь.
Беатрис и я смеёмся. Она идёт рядом со мной к лифту, затем останавливается, берёт меня за воротник рубашки и шепчет:
– Вы двое будьте осторожны. Особенно ты, mio polpetta – моя фрикаделька.
Я улыбаюсь, чувствуя её дыхание на своих губах, и целую её. Захожу в лифт, и, прежде чем двери закрываются, подмигиваю ей.
Глава 2
Старые антикварные часы над камином в кабинете отца громко тикают, соперничая с потрескивающим в тишине огнем. Мама бросает взгляд на папу, затем снова смотрит на меня. В её глазах читаются тревога, шок и замешательство. Она нервно сжимает пальцы, прежде чем наконец заговорить:
– Значит, это не розыгрыш? Ты действительно выходишь замуж за Габриэля?
– Да, мы поженимся. – Я протягиваю ей руку. Она резко вздыхает и хватает мою ладонь, заставляя меня податься вперёд.
Отец бережно отводит маму назад и берёт её за руку.
– Любимая, Габриэль говорил со мной той ночью, когда Лео напал на Беа. Он сказал, что их отношения зашли далеко, и если свадьба с Беатрис сможет её защитить, он готов пойти на это. Я хотел поговорить с тобой, но потом всё так завертелось…
Я невольно улыбаюсь, понимая, что он счёл это достаточно важным, чтобы обсудить с отцом. А значит, я всё делаю правильно.
– Кольцо очень красивое, piccola – малышка, – мама сжимает мою руку. – И мне нравится, что сапфир – тоже твой любимый цвет.
– Это было кольцо его матери. – Я снова смотрю на кольцо на своём пальце, с каждым разом влюбляясь в него всё больше. – Он сказал, что когда узнал, что это тоже мой любимый цвет, понял, что так и должно было быть.
– Это так красиво… – Мама осторожно промакивает глаза, сдерживая слёзы. – Но ты уверена, Беа? Вы познакомились всего несколько месяцев назад, и всё происходит слишком быстро.
Я беру её за руку и мягко сжимаю.
– Я никогда в жизни не была так уверена. Я люблю его, мамочка. И он любит меня.
– Но… ты его ненавидела. Просто не переносила, когда впервые встретила! – недоумевает она.
Я усмехаюсь.
– Да, знаю. Я ошибалась. Как, впрочем, и он. Мы оба упрямые, словно бараны. Но, мама, ты с Майей сразу к нему прониклись, а Лео вам обеим с самого начала не нравился. Разве это не знак? Ты же всегда говоришь, что знаки – это важно, что нужно замечать то, что имеет смысл.
После короткой паузы отец наконец заговорил:
– Тереза, если Беатрис уверена, мне этого достаточно. – В его глазах поблёскивают слёзы. – Ты заслуживаешь любви, заботы… Ты настоящая принцесса, моя красавица, моя малышка.
Он поднимает меня с места и заключает в крепкие объятия.
– Моё сердце радуется, когда я вижу тебя счастливой, Беатрис. И если Габриэль – причина этого счастья, то я счастлив за вас обоих. – Он целует меня в висок и сжимает в своих сильных руках.
Мама присоединяется к объятиям, и я смеюсь, прижимая их обоих к себе.
– Только не пугайтесь, но всё будет быстро.
Они оба напрягаются, настороженно переглядываясь.
– Ты беременна? – Мама резко отстраняется и берёт моё лицо в ладони, пристально вглядываясь в глаза. Она делает это с детства, уверяя, что может сразу понять, лгу я или нет.
Я закатываю глаза.
– Мам! Нет, я не беременна!
– Тогда зачем такая спешка, Беа? – Отец хмурит брови.
– Просто… после всего, что случилось… и после нападения Галло…
Я решаю опустить подробности о том, что в отеле поджидали еще больше головорезов, – сейчас это не имеет значения, учитывая страх, застывший на их лицах.
– Мы не успели договорить в тот вечер, когда он бросился к тебе. Он уверен, что за этим стоят Галло? – Отец нервно расхаживает перед камином, его челюсть сжата, а рука снова и снова взъерошивает волосы.
– Это был Элайджа Галло.
Отец сжимает голову руками, затем медленно проводит ладонями по лицу и со злостью бьёт кулаком в стену.
– Почему?! – кричит он. – Почему они идут за тобой, а не за мной?!
– Он хочет заставить тебя заплатить за то, что случилось с его семьёй. И сделает это, отняв у тебя самое дорогое – твоих дочерей. Сначала они собирались забрать Майю, но у неё самая сильная охрана.
Мама вздрагивает и, прикрыв рот рукой, сдерживает всхлип.
– Вот почему Габриэль отправил дополнительную охрану… Чтобы защитить твоих сестёр, верно? – Отец смотрит на меня взглядом, пронзающим насквозь. Я молча киваю.
– Почему он не сказал мне раньше?
– Он не хотел тебя тревожить. И так хватало проблем… А потом случился Лео.
– Он всё равно должен был мне сказать. – Отец тяжело вздыхает, садится и притягивает маму ближе, утешая её. Теперь она уже плачет.
– Значит, в словах детектива Дуко о Габриэле и Лео всё же есть доля правды?
– О чём ты?
– Ты помнишь, что говорил Дуко? О любовном треугольнике, который вышел из-под контроля? Я не говорю, что Габриэль был виноват, но… – Отец смотрит на меня слишком долго. Слишком внимательно. – Лео пришлось бы отвечать за содеянное, Беа.
Я фыркаю.
– Мы оба знаем, что не было никаких улик, связывающих его с этим. Если бы он… – Я запинаюсь, но затем всё же продолжаю: – Если бы он это сделал, всё свелось бы к моему слову против его. Система несовершенна, и ты, как никто другой, должен это понимать. И не пытайся убедить меня, что он бы не вышел под залог.
– Самосуд – это не выход, дорогая.
Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы не сорваться.
– Тогда почему ты сразу не привлёк полицию в историю с Галло?