Кира Легран – Самозванка в Академии стихий (страница 43)

— Ой, — сказал Джейми и уставился на меня круглыми глазами. Видимо, он меня даже не заметил, когда ворвался сюда. Потом смешно поклонился: — Здравствуйте.

Ну что за прелестный мальчуган.

В присутствии посторонней он резко присмирел, чинно сложил ручки. Вопросительно посмотрел на сестру.

— Это леди Дарианна Шасоваж, мы вместе учимся в Академии. Леди Дарианна, это мой младший брат, лорд Джеймс Фламберли. И кажется, он снова убежал от своей гувернантки и заставляет искать себя по всему саду. — Она ласково подтолкнула его. — Ступай. Я поговорю с Этельбертой насчёт писем, а после зайду к тебе.

— Обещаешь?

— Разве я обманывала тебя хоть раз?

— Хорошо… — Джейми снова поклонился мне, ну прямо маленький герцог в этом своём костюмчике: — До свидания, леди Шасоваж.

— До свидания, лорд Фламберли, — столь же серьёзно ответила я. Дождалась, пока он скроется под завесой садовой зелени: — Милый ребёнок, такой непосредственный. Сколько ему?

— Семь, — сказала Нарелия и моментально помрачнела. — Не долго ему быть таким, если останется здесь.

Трость и отбитые костяшки, равнодушное лицо отца, заготовленная баночка мази от ран. Трудно было не понять, о чём она.

— Ты не можешь его забрать?

— Куда? — вскинулась девушка. Сейчас она сама напоминала ребёнка, который давным-давно потерялся в лесу и уже устал плакать. — Академия не место для детей, да и кто позволит незамужней сестре забрать его? Это скандал. А замужество… Лиам бы перешёл в наш род, если б мы поженились, его урождённый дар слабее моего. И так с каждым, кто увивался за мной и дошёл до предложения. Толку от этого брака, если я не смогу ни сама уйти из этого дома, ни забрать Джейми? Мне нужен кто-то, кто сильнее меня, кто вытащит нас отсюда, — сказала она с затаённой горечью.

Я знала, о ком она говорит. И всё равно протянула ей гребень вместо того, чтобы злорадствовать:

— Попробуй и ты.

Игнитка возмущённо выдохнула:

— Зачем это? Посмеяться хочешь?

— Давай, ну же. Ты никогда его не использовала?

— Раньше частенько. Но когда сотню раз ничего не происходит, на сто первый понимаешь, что продолжать не имеет смысла.

Она всё-таки перехватила гребень — камень ожидаемо вспыхнул и погас.

Покачала в руке, разглядывая с лёгким недоумением: будто встретила старого друга, чьё лицо совсем позабыла. С видом ну-я-же-говорила-что-так-будет провела по распущенным кудрям.

Вниз скатилась крупная жемчужина и дробно запрыгала по камням.

Мы переглянулись и уставились на неё в молчании.

Глава 37

На обратной дороге я остро осознала необходимость сменной обуви: зарядил многодневный дождь, от которого мои ботинки промокали насквозь раньше, чем я успевала забежать под крышу. От таких испытаний вид у них сделался настолько плачевный, что Нарелия в конце-концов предложила взять что-то из её вещей. Правда, сделала она это в своём обычном стиле:

— Академия не выдержит, если по её дорожкам будут топтаться в подобной обуви.

Из гордости я отказалась. Но всё-таки попросила высадить меня в торговом квартале, чтобы зайти в лавку поприличнее.

Как раз выглянуло солнце в разрыве облаков, будто дожидалось меня. Умытый дождём город похорошел, освежился, в блестящей зелени вовсю заливались птички. Я увернулась от поднятых другим экипажем брызг и в преотличном настроении свернула к первой же вывеске с сапогом.

Торговец балакал с дородной женщиной в чёрном платье.

— …третьего дня и схоронили, — вздыхала она объёмистой грудью. — Горе-то какое! Чуяло моё сердце, так и выйдет, всегда неслухом был. Только мать глаза отведёт — как он вжик из дома, что твой кот. То по крышам лазал, то в господские окна заглядывал, сладу нет. Уж я сестре говорила, ты возьми хво…

— Доброго дня! — прервал её торговец, заметив меня. Засиял профессиональной улыбкой во весь рот: — Чего изволите, госпожа? Вчера подвезли новую модель, в этом сезоне все носят, а кожа такая тонкая, что сама королева не побрезгует.

Женщина поплотнее запахнула платок, недобро покосилась на меня. Опёрлась на прилавок и зашептала:

— А всё-таки странное творится. Вот и молодуху такую декаду назад у моста выловили, а в том месяце, говорят, сразу двое детишек на Нижней домой не воротились. Не нравится мне это, ох, не нравится. А магикам и дела нет, сидят в своей башне за забором, в ус не дуют, хоть все тут перемрём…

Улыбка торговца стала малость напряжённой.

— Ступай, ступай, — зашипел он на женщину. — Не видишь, покупательница у меня.

С большим трудом он выдворил её из лавки, оправил манжеты и радостно вопросил:

— Ну-с, вам для весны, для лета? Всего имеется.

Пока я примеряла симпатичные ботинки с лентами, женщина успела воротиться. Заглянула, фыркнула на меня, да совсем ушла.

— Неспокойно в городе стало? — Я покрутила носком у зеркала. До чего хороши, даже по земле в таких ходить жалко.

— Ох, госпожа, — отмахнулся лавочник, — чего люди только не болтают, когда языками почесать охота. Это они от неразумия своего, не тревожьтесь попусту.

И снова разулыбался, ну прямо болванчик — из тех, что на витринах со всякой фарфоровой ерундой выставляют.

Лёгкая грусть набежала тенью от облака и прошла. Теперь я могу свободно говорить с теми, у кого титулы в одну строку не умещаются. А вот простой люд и двух слов правды не скажет: чужая для них. Вот и горничные наши, что Лия, что Розалия, хоть и добры со мной, а всё одно чувствуешь — не как с ровней. Промеж собой они и посмеяться могут, а с господами всё больше серьёзные, деловитые.

Может, так оно испокон веков и заведено. Но я всё равно скучаю по болтовне вот с такими лавочниками, тётушками на кухне, девчонками из господских домов, что прибегали за свежими булками. Теперь в лицо они мне поулыбаются, а за спиной кости перемоют, как мы всегда и делали с дамочками в шелковых перчатках.

— Не нравится? — сник продавец. — Давайте ещё одни, чудесный образчик…

— Нет-нет, нравится. Очень красивые, заверните мне их и вот те с бисерными кистями.

— Сей момент, — мужчина схватил карандаш со стойки, — куда доставить?

— Академия, коттедж «Терракотовые холмы».

У карандаша с треском сломался грифель.

До того мне душу разбередило, что после лавки решила заглянуть в «Золотого кабана», навестить старых знакомых. Да как это частенько бывает, когда ищёшь чего-то — оно тебя само и находит.

— Дарьянка, ты что ль? Не признала сразу! — Голосище у Ширы такой, что на одной стороне улицы пошепчет — на другом услышат. Она перехватила корзину поудобнее и подошла, разглядывая меня с головы до ног. Хохотнула удивлённо: — Ох, ну разоделась, разоделась-то, прямо благородная госпожа. Мужика никак нашла, а?

Тычок могучего локтя едва не отправил меня на мостовую.

— Рада тебя видеть, — засмеялась я. Раньше мы с Широй вечно цапались, но сейчас старые обиды быльём поросли. Какая разница, кого в том году вне очереди заставили горшки отскребать, а кто забыл лука купить? Я уж и не вспомню, чего мы с ней не поделили в последний раз. — Как там наши все, как Нитка? Всё в певицы заделаться мечтает?

Яркая улыбка Ширы слезла, как обожжённая шкурка.

— Да всё уже, ни о чём не мечтает. Померла наша певунья. Сегодня как раз десятины, ты заходи вечерком, если дел нет.

— Как померла?..

Я остановилась, не в состоянии осознать. Нита делила со мной комнату, драила полы в зале, а уж сколько картошек мы с ней начистили! И всегда с песней, даже во сне что-то мурлыкала непонятное. Молоденькая совсем, семнадцати не исполнилось, любимица для всех, даже для склочной Ширы. А теперь её нет — и понять это невозможно.

— Да вот так. — Ширин нос набряк и покраснел, она громко шмыгнула. — Ты ж знаешь, она вечно под окна театров этих бегала, слушала, чего поют. Вот одной ночью и добегалась. Наверное, в темноте по камням переходила или с моста навернулась, уж не знаю… Дура-девка, вот жить бы, да жить! Дались ей эти песнопения! У нас песен хороших мало, что ли? Ы-ы-ы-хы-хы-хы…

Пока Шира рыдала у меня на плече, я всё стояла столбом и вспоминала тётку из лавки. «Такую же молодуху выловили», — сказала она. Как раз декаду назад.

Горло сдавило. Я трудно сглотнула, загнала обратно набежавшие слёзы.

— Говорят, у вас тут вообще люди чаще помирать стали?..

ߜߡߜ

На десятины я не пошла. Нитку это уже не вернёт, а дело у меня было поважнее, чем битый час умываться слезами. Только спустилась в могильную рощу, постояла у тонкого саженца. Пройдёт двадцать лет, зашумит ветер в дубовой кроне — навеет случайному путнику нужное слово. А там строка за строкой, да и сложится новая песня.

Мне хотелось так думать, потому что уж очень страшно осознавать: сгинет человек, а ничего вокруг не изменится. Словно и не было.

Я походила по мастерским, вроде бы прицениваясь, потолкалась у рядов с тканями и посудой, зашла в две харчевни поплоше и таверну у рыночной площади. Оттуда — в порт, где как раз отчалил корабль в Дарм-Деш и временно наступило столь редкое здесь ленивое затишье. И всюду спрашивала, а ещё больше — слушала.

Выходило, что всё началось ещё зимой.

Сперва мальчишка-беспризорник. Один из тех, что целыми днями околачиваются в порту в поисках грошового заработка или какой поживы, а по вечерам сбиваются в стайки и нервируют прохожих. Его изодранное о камни тело вынесло волной на берег гавани — и никто не нашёл в этом факте чего-то подозрительного. «Вечно лезут, куда не надо, — сказал мне матрос с рыжими от табака усами, — чего удивляться». А вот портовые мальчишки с удивительным единодушием держались подальше от той части бухты и даже за монетку не согласились сбегать по моему делу.