Кира Лалори – Путь в тени былого (страница 8)

Вдруг резкий, протяжный скрип калитки заставил меня вздрогнуть, и я услышал снаружи неторопливые шаги. Двое мужчин шли к дому, изредка переговариваясь. Какое-то время они, видимо, находились внутри, потом голоса и вовсе затихли, и появились снова, уже ближе и чётче, видимо, мужчины направлялись прямо ко мне. Прижавшись спиной к шершавой стене, я замер и крепче сжал в руке фонарик.

– Ты куда? – внезапно спросил один из мужчин с сиплым, низким голосом, видимо, его горло годами сушило дешёвое курево.

– Тут ещё поищу, – ответил другой и потянул кольцо погреба, приоткрывая люк.

– В прошлый раз я там всё обшарил, мусор один, – он сделал паузу, – да картошка, – сиплый сплюнул, и я представил, как он стоит, сутулясь, и оглядывает сарай.

– Куда этот старый хрен всё спрятал-то! Ладно, поехали, – с раздражением бросил второй, и люк погреба с грохотом закрылся. Шаги на мгновение замерли, видимо, чужаки ещё раз осмотрелись, и начали удаляться…

Вы когда-нибудь задерживали дыхание больше, чем на минуту? А на две? Мне казалось, что я не дышал целую вечность… Кровь стучала в ушах, не давая отдышаться, пока шаги, наконец, не растаяли в тишине. Что они искали? Я медленно двинулся к выходу, стараясь не шуметь, и прислушиваясь к каждому звуку снаружи.

Когда я стал подниматься по лестнице, случилось то, чего я всегда так боялся: одна из ветхих ступенек с громким хрустом продавилась и сломалась под моей ногой. Я резко схватился за перекладину, но рука соскользнула, и я рухнул с высоты своего роста прямо на спину – точнее, на рюкзак, где самым ощутимым для спины оказался термос. Удар был таким, что дыхание перехватило, а спина вспыхнула острой болью, как будто кто-то вонзил в неё раскалённый прут. Жёсткий, металлический корпус термоса впился в позвоночник, и я замер, стиснув зубы, пока волны боли растекались по телу. Насладившись всем спектром «чудесных» ощущений, я решил аккуратно встать. Двигаясь медленно, чтобы не усугубить боль, я опёрся на холодный пол и начал подниматься. И тут краем глаза увидел, что под ящиками, набитыми мешками для овощей, лежит… телефон!

Экран остался цел, но телефон не подавал признаков жизни. Я сунул его в карман толстовки, с трудом выбрался в сарай, и, оглядевшись, рванул домой.

– Подсекай, подсекай, она же сейчас у тебя всего червяка сожрёт! – с азартом закричал дедушка, когда я, задумавшись, чуть не упустил рыбу.

– Да ты своим криком вообще всю сейчас распугаешь, – ответил я, и мы оба засмеялись.

Мы сидели на старом деревянном помосте, который нависал над спокойной, зеркальной гладью нашего озера. Его края покосились, устав держать равновесие над водой, а шершавые, выщербленные доски местами поросли мхом. Сквозь широкие щели между ними просвечивала прозрачная вода, в которой лениво колыхались водоросли, а иногда мелькали серебристые тени мелких рыб. Само озеро раскинулось в низине, окружённое густыми зарослями камыша и гибких ив, чьи длинные ветви тянулись к воде, создавая тенистые, укромные уголки. На дальнем берегу торчали чёрные коряги, над которыми еле слышно гудели изумрудные стрекозы. Небо над головой ещё хранило остатки дневного света, а воздух, прохладный и влажный, был напоён запахом сырости и тонким, едва уловимым ароматом цветущего клевера с соседнего луга. На помосте лежали наши удочки, рядом стояла жестяная банка с червяками и термос, от которого шёл запах крепкого чая с душистой свежестью смородиновых листьев.

– Всё спросить хотел, – начал я, – что за бурые пятна около погреба?

– Ну ты и спросил! – Глаза деда округлились, и, помолчав, он добавил, – Это мы с Егорычем керосин немного… эм… не донесли, – сказал он и стал улыбаться.

– По пьяни, что ли? – тоже заулыбался я.

– По пьяни, по пьяни, – ещё больше растянулся в улыбке дед. – По какой такой пьяни? Ну… немножко если только… да…

И мы оба снова расхохотались.

– Ой, пойдём домой, а то над нами рыба только смеется, – сказал дедушка, и мы стали собираться.

Вечер постепенно окутывал озеро своим мягким полумраком, становилось прохладнее, и туман, тонкий и невесомый, начинал стелиться над водой, цепляясь за камыши и рисуя призрачные узоры.

Сложив удочки, дед аккуратно закрутил крышку термоса, от которого всё ещё веяло тонким ароматом смородины, и закинул рюкзак на плечо. Я подхватил жестяную банку с червяками и лёгкое ведёрко, где плескалась наша скромная добыча – пара серебристых карасей и маленький окунь. Помост поскрипывал под нашими шагами, пока мы спускались на утоптанную тропинку, ведущую к дому. Она вилась вдоль озера, петляя между высоких трав и низких кустов, усыпанных мелкими зелёными ягодами костяники. Всё вокруг оживало звуками: где-то вдалеке ухнула сова, а вокруг нас, словно невидимый оркестр, запели сверчки. Их стрекотание было повсюду – ритмичное, несмолкающее, то громче, то тише, как если бы сама ночь дышала этим звуком. Он сливался с шорохом наших шагов по гравию и редким плеском воды за камышами, создавая уютную мелодию, полную гармонии.

Дед шёл впереди, чуть сутулясь, но бодро, иногда похмыкивая себе под нос какую-то старую песню. Его фонарик, висящий на поясе, покачивался, отбрасывая слабые блики на траву. Я вдыхал прохладный воздух, чувствуя, как он наполняет лёгкие свежестью, и смотрел на тёмные силуэты деревьев, что вырисовывались вдали. С каждым шагом вечер становился гуще, а дом, где нас ждал тёплый свет окон, всё ближе.

Проснулся я от звонка телефона – мелодия была резкая, громкая, и крайне раздражающая, словно кто-то бил молотком по голове, которая, казалось, сейчас лопнет. С трудом разлепив глаза, я ещё минуту лежал, восхищаясь этой чудесной мелодией в надежде, что телефон перестанет звонить. Комната была освещена тусклым утренним светом, проникающим сквозь приоткрытое окно, телефон не замолкал. Я встал и, чувствуя, как ноет спина после вчерашнего падения, шаркая ногами, побрёл в комнату к деду. Его кровать была аккуратно заправлена, шерстяное одеяло сложено в уголке, а на тумбочке трезвонил телефон. Но как только я потянулся к нему, тот, конечно же, замолк. На дисплее всплыло сообщение:

«Николай Степанович, у Евстегнеевых ничего не нашёл, созвонимся позднее.»

Сообщение было от того самого Захара, который подвозил дедушку накануне из города. Я растерянно смотрел на экран, пытаясь осмыслить прочитанное. Ничего не понимая, я положил телефон обратно. Что искал Захар по просьбе деда, у Серёги дома? Может, это были те же люди, что приходили к Михаилу Захаровичу? Почему дед ничего мне не сказал, и куда он уже ушёл с самого утра?

В доме стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом старых половиц да тиканьем часов на кухне. За окном было серо и сыро, трава блестела от росы, а озеро вдалеке покрылось лёгкой дымкой. Завтракать я не стал – не было аппетита. Решив найти деда и обо всём его расспросить, я обошёл двор и все знакомые уголки, где он любил отдыхать. Потерпев неудачу, я направился в сторону деревни и сам не заметил, как ноги принесли меня к дому Евстегнеевых…

Я очень скучал по Серёге, без него тут теперь всё было не так… Скучал по нашим приключениям, по тем дням, когда мы, вооружившись фонариком, исследовали заброшенный амбар, воображая себя искателями сокровищ; или сидели на шатком пирсе у озера, болтая ногами и споря, кто дальше забросит удочку. Мы могли часами обсуждать всё на свете, шутили, строили планы на будущее, мечтали, как однажды вместе уедем путешествовать по миру.

Мне очень его не хватало, и я никак не мог свыкнуться с мыслью, что его больше нет…

Сердце сжалось от вида, который открылся передо мной. Дом стоял закрытым с весны, дед рассказывал, что тётя Сергея умерла ещё до Нового года, а раз сам он погиб в пожаре, то ухаживать за ним теперь было некому. Когда-то этот дом был красивым – его стены, выкрашенные в тёплый кремовый оттенок, сияли под летним солнцем, а аккуратные ставни, ярко-розовые, как цветки шиповника, добавляли ему задорного настроения. Серёга, посмеиваясь, рассказывал, как тётя настояла на этом цвете, говоря, что он заставляет дом «улыбаться» всем, кто проходит мимо, и делает его особенным среди однообразных деревенских построек.

Я тогда не понимал, как дом может «улыбаться», но, глядя на него, невольно соглашался, что он действительно был как из детской сказки про добрую волшебницу. Теперь же всё изменилось. Краска на стенах потрескалась, местами облупилась, обнажая голые доски, потемневшие от сырости и времени. Розовые ставни выцвели до бледно-серого, почти призрачного оттенка. Сад, где тётя Настя с любовью выращивала георгины и бархатцы, превратился в хаотичное переплетение сухих стеблей и сорняков, которые колыхались под порывами ветра. Двери дома были заколочены, так что зайти внутрь я не смог. Зная, что за домом сгоревшая баня, я долго не мог заставить себя туда пойти, но любопытство взяло верх. Я обошёл дом, шаги глохли в мягкой траве и лишь ветреный свист пронёсся под крышей. За углом открылось пепелище: чёрная земля, усыпанная сажей, и куча обугленных брёвен, сваленных в стороне. Оглядывая останки бани, я представлял, какой ужас пережил Серёга, горя тут, – заживо… Мозг рисовал картины, от которых меня начинало тошнить… Подробностей дед мне не рассказывал, да и знать я, наверное, не хотел.