Кира Брайан – Сухоцветы (страница 7)

– Меня тоже она пугает, – почти шепотом сказала Женя. – Но давай не делать поспешных выводов, а просто будем наблюдать.

Существует легенда, что по миру путешествует маленький фургончик. У фургончика нет окон и дверей. Колеса его давно изломались от недоброй дороги. Он странствует по миру уже сотни лет, но ни одна живая душа ни разу не видела его в пути. Фургончик заезжает в город, а потом бесследно исчезает. У него нет карты и плана, и лишь попутный ветер определяет, куда поведут фургончик изломанные колеса. Скрипучим скрежетом он приветствует каждый город на своем пути, задерживается там на одно представление, а потом пропадает за дорожной пылью. У фургончика нет хозяина, и он сам себе хозяин. Но кто-то невидимый направляет его своей крепкой рукой. Очередной город встречает фургончик любопытными глазками, что смотрят из каждого встречного домика. Знают, детишки, знают, что сегодня будет представление. Слухи спешат быстрее изломанных колес и долетают до маленьких ушек до того, как скрипучий скрежет отразится от деревянных домиков.

Добро пожаловать, потерянные девочки и мальчики. Не бойтесь, вас никто не обидит, ведь сегодня на арене Силач – настоящий воин и боец. Не сосчитать, сколько шрамов осталось на его теле, и сколько битв он пережил, чтобы оказаться перед вами. Не бойтесь, потерянные девочки и мальчики.

Он выходит из фургончика, и колеса под его весом надламываются сильнее. Силач смотрит в толпу и вскидывает сильные руки. Детишки закрывают глаза руками, и силач старается еще сильнее, впирает грудь и шагает на арену, чтобы все и каждый в этом городке видели и знали – к ним приехал боец. Силач тянет руки к небу и почти достает до самого купола цирка. Он может накрыть своим телом всех потерянных мальчиков и девочек от самой злой грозы и бури. Путь молнии бьют ему в спину, а гром грохочет над затылком. Он сильный и все сможет выстоять. Ему радостно и приятно, если детки под его широкой грудью будут в целости и сохранности. Силач может усадить всех потерянных девочек и мальчиком на свои плечи и развести их по домам. Пусть детишки сидят, едят мороженое и смеются громко и заливисто. Ни к чему им ходить по пыльным дорожкам своими крохотными ножками, когда рядом с ними есть Силач.

Он проходит по арене и задирает голову все выше. Оркестр подыгрывает ему отрывистую и бодрую мелодию, под которую силач еще сильнее расправляет плечи. Пусть любуются им и видят его точеную фигуру во всей красе. Его рост превышает два метра, а мускулы как будто вылеплены из камня. Пусть знают, что сегодня детишкам нечего бояться, и они могут спать спокойно. Силач отыщет всех обидчиков и накажет их. Пусть его потерянные девочки и мальчики будут под его защитой, пока солнце высоко в небе. Силач ловко стоит на руках, перескакивает с одной руки на другую, когда на ноги они кладут тяжелую гирю. Не бойтесь, потерянные мальчики и девочки, силачу вовсе не тяжело. Как может быть тяжело такому сильному человеку? Силач перескакивает с рук на ноги и ловит в воздухе гирю. Он прогибается под ее весом и хмурится, но лишь, чтобы посмешить детишек, ведь на самом деле ему не бывает тяжело. Силач смеется и бросает ее высоко над головой. Пока тяжелая гиря снова летит к нему в руки, он снова красуется перед зрителями, а после ловит ее одним пальцем.

На широкой шее силача повязан красный платок, а руки изрисованы разными рисунками. Силач снова крутится во все стороны, красуется перед потерянными мальчиками и девочками и старается все сильнее под их заливистый смех. Оркестр играет все громче, но ему никак не удается перекричать счастливых детей. На прощание Силач подхватывает несколько детей и усаживает их на свои плечи. Пока они радуются рядом с Силачом он только и рад стараться, выкручиваться в неестественных позах и веселить детей своим каменным телом.

Время Силача подходит к концу, и он удаляется за кулисы. В фургончике его ждет тишина и суровая правда, которую не скрыть даже платком на шее. Хромая на обе ноги, Силач втискивается в фургон, но колеса больше не трещат под его весом. Когда стенки фургона смыкаются и укрывают своего ребенка от чужих глаз, Силач выдыхает. Израненной мускулистой рукой он тянется к платку и зажмуривается перед тем, как дотронется до шелковой ткани. Силачу страшно и больно снимать лоснящуюся ткань с себя, но иначе он попросту не сможет. Мозолистыми пальцами Силач развязывает платок и тот струится по шее, срастается на конце с кожей, будто бы вросший намертво. Силач сгибается пополам под весом собственной боли и хрипло стонет. За спиной вырастает чужой силуэт, и холодная рука дотрагивается до платка. Она пришла помочь, а он позволит ей оказаться рядом.

Следом за платком с Силача лоскутами слетает все остальное. От Силача теперь не остается ни капли того мощного и величественного силуэта. Куски кожи, мышц летят на пол следом за платком. Будто бы бабочка из куколки Силач расправляет плечи и стонет тоненьким голоском. Силач остался под куполом цирка. В маленьком фургончике он не может долго оставаться в этом обличии, и она обязана сорвать с него все маски, все кожу и мышцы. Когда с тела опадают последние остатки прежнего обличия, Силач видит в зеркале тонкий силуэт хрустальной фигурки. Она покрыта трещинами и сколами. Она разбита чужими руками. Она не может даже передвигаться своими силами. Она сильна и величественна, но только под метрами чужой кожи и мышц.

Хрустальная фигурка смотрит на себя в зеркало и обливается холодными слезами. Ей противно видеть себя без мощи и силы, с которой она привыкла появляться перед маленькими мальчиками и девочками. Маленькие детки, удивленно распахнув большие глазки, так жадно смотрели на каменный силуэт и так уверенно сидели на широких плечах, веря в то, что Силач сможет защитить их. А теперь Силач не может даже повернутся без новой трещины на хрупком силуэте. Не осталось в ней былой силы и красоты, а слабость в себе она так и не научилась принимать. Она подошла со спины и коснулась горячими руками холодного хрусталя. Фигурка вздрогнула и пошатнулась. Детишки с удовольствием тянулись к Силачу, к здоровому горячему телу, но никто не хотел соприкасаться с разбитым хрусталем, рискуя порезаться или замерзнуть, а она все равно тянулась.

Только она и только маленький фургончик принимал без остатка любого побитого и поломанного. Только они на всем белом свете могли подарить тепло тому, кто забыл, что его сердце не хрусталь. Пока Силач купался в лучах славы при свете софит, хрустальная фигурка согревалась в чужих руках и знала, что завтра у нее все еще будет место под солнцем.

Хорошо. Все будет хорошо… хорошо. Хорошо перестало быть, как только стены больничной палаты заменили все остальное. Женя до сих пор видит этот белый потолок и слышит причитания матери под ухом, когда так сильно хотелось тишины. Хотелось кричать, бороться и громко ругаться на всех вокруг и на себя. Бороться мама не позволяла, а кричать и ругаться у Жени не было сил, ведь все в итоге будет хорошо. Женя снова услышала это слово, которое за количеством повторений потеряло свой смысл, и проснулась рывком, словно выныривая из ледяной проруби. Руки дрожали, а горло пересохло, что даже слово сказать тяжело. На соседней кровати спала Ася. Тихо сопела и ворочалась, заставляя натянуто скрипеть кровать. Хорошо ей… хорошо. А Женя больше не уснет. Она даже пытаться не будет, ведь знает, что не уснет. Если ляжет обратно, то снова будет перебирать по кусочкам тот день, когда ниточка оборвалась и мама сильно плакала. Все и так пережевано донельзя, нечего больше думать и вспоминать. Надо двигаться дальше. И все будет хорошо… хорошо.

Тихонько, на цыпочках Женя вышла из комнаты и направилась в зал. За окном еще темно, но где-то над лесом желтели солнечные лучи. Женя натянула на ноги кроссовки и выглянула на улицу. В одной футболке прохладно, и Женя съежилась, передернув плечами. Возвращаться в дом за курткой она не хотела, ведь тогда она непременно кого-то разбудит, и придется объяснять, почему она так рано проснулась и зачем пошла на улицу. Переборов холод, Женя распахнула руки и, подобно маленькому воробушку, побежала вверх по улице к главному зданию. Ноги тут же заныли, как и тогда, в середине апреля, когда Женя рискнула пробежаться до костра. Кости тогда будто бы сковало винтами, и каждый сустав вывернуло наизнанку. Женя тогда дотерпела и добежала. Нельзя так, а она все равно терпела. Женя не слабая и умела перебарывать себя. Этому еще с детства научили, когда забрали маленькими девочками с тонкими ручками и ножками в большой зал. Они все как куколки, как пластилин, (так выражалась тренер) и все очень способные. Вот и лепили из них фигурки, какие душе угодно. Кого-то в бездарность, кого-то в чемпиона, а кого-то случайно сломали. Это не страшно, когда под рукой еще много целых куколок. Страшно лишь куколке, для которой в восемнадцать лет вся жизнь закончилась.

Женя закрыла глаза, подняла руки к небу и замахнулась ногой, чтобы сделать колесо. Ей, пятилетней куколке, это легко давалось. Как заведенная, она кружила по коридору квартиры, а родители снимали ее на видеокамеру и громко хлопали, как на настоящем выступлении. Женя раньше и не такое могла. Гнулась, будто бы и не было в ней костей никогда. Бабушка, у которой кошка злая, все охала и ахала, какая Женя талантливая. А она и рада стараться, пока на нее смотрят и ей восхищаются. Медалями увешала себе всю комнату, а когда под награды больше полок не хватало, пришлось к бабушке старые увезти. Она их выставила напоказ, гордилась. Была пластилиновая Женя без костей, а теперь каждая косточка плачет, дает о себе знать и так и норовит снова изломаться. Ноги подкосились, а позвоночник будто снова прошило раскаленной проволокой. Женя рухнула на грязную и пыльную дорожку, так и не закончив колесо. Рассыпалась в один день, будто фигурка, которую кропотливо собирали несколько лет, а потом разбили молотком. Безжалостно и внезапно.