Кира Брайан – Птичий глаз (страница 55)

И теперь на случайной маршрутке Щегол доехал именно до этого места. Один. Теперь его точно накрыло. Накрыло со всей силы.

Щегол стоял под дверью, как выброшенный на улицу щенок, что вынужден мокнуть под дождем, пока хозяева не сжалятся и не впустят его обратно. Он чувствовал себя разбитым, подавленным, уничтоженным в пух и прах, и уже жалел, что пришел сюда. Он уже был готов развернуться и пойти прочь, но дверь перед ним распахнулась.

— Ты чего тут забыл? Что-то стряслось?

— Его убили, — Щегол оперся рукой на дверной косяк. — Вчера его убили.

Щегол зажмурился, но это не помогло. Сейчас, когда он сказал это вслух, то внешний мир окончательно потух и расплылся в глазах. Словно пришло осознание, с которым Щегол пытался бороться весь этот день. Как оказалось, труднее всего не прожить эти эмоции, а принять настоящее как факт, не отбрасывать себя обратно к прошлому, утешая себя надеждами о плохом сне. Чужая рука опустилась на плечо Щегла.

— Ох, батюшки… — баба Зина прикрыла рот рукой. — Ты проходи, милый, проходи. А то замерз здесь, да промок.

Щегол вошел в знакомую кухоньку и сел на табуретку за маленький столик. Его все еще трясло от холода или от стресса, и даже приятный запах пищи и уют чужого дома не могли подавить эту дрожь. Щегол обхватил себя руками и наклонился вперед, чтобы хотя бы визуально держать себя в руках.

— Вы простите меня, что я как снег на голову. Просто… — он не знал, что еще можно добавить. — Я не знал, куда мне идти.

Баба Зина все еще стояла в проходе, держась за сердце. Сизый бы отвесил Щеглу подзатыльник за такой визит. Он не раз говорил, что не стоит беспокоить старушку без повода и уж тем более сбрасывать на нее проблемы Птиц. А тут Щегол заявляется и вываливает на нее, что парня, которого она считала за внука родного, вчера убили.

— Как же так то… — старушка огляделась по сторонам. — Он же совсем малехонько пожил. Господи, что ж за мошенники да мерзавцы живут. Как по земле ходят. Как им еще и спится спокойно.

— Мы их найдем. Найдем, и они за все заплатят, — впервые за все время Щегол почувствовал это жгучее желание взять пистолет не ради тренировки, а чтобы приставить его к чужой голове.

— Бог всех рассудит, а ты на себя грех не бери, — баба Зина налила чай Щеглу. — Не уподобляйся тем, с кем борешься. Иначе потом уже стороны не разобрать, — она положила руку на плечо Щегла. — Не успеешь оглянуться, а сам уже стал злодеем в чьей-то истории. Поддаться эмоциям и превратиться в чудовище, что только и делает, что желает отомстить каждому второму то запросто. А вот оставаться человеком и жить дальше, без злости, а с верой в неизбежность хорошего конца, уже тяжко.

— И что же, оставить это все на самотек? Так ведь нельзя. Нельзя оставить убийство безнаказанным.

— Каждый получит то, что ему положено. А поколь в тебе еще осталось что-то от человека, постарайся это сохранить. Это нынче ценно очень.

— Я постараюсь, правда, постараюсь.

Баба Зина села напротив Щегла и подперла щеку рукой, глядя в окно. За окном все еще барабанили капли дождя, и было видно, как пузырятся лужи. Глухарь всегда говорил, что в таком случае дождь будет лить еще долго. Неужели это все никогда не закончится?

— Однажды мы все там окажемся. Я все жду, когда с мужем снова свижусь, а теперь еще и внучек на небе ждать будет, — она слабо улыбнулась. — Так и помирать не страшно.

— Рано вам еще помирать, — Щегол отпил горячего чая. — Когда все закончится, я к вам с тортиком приду, да победу отмечать будем.

— Еще как отметим, — она засмеялась. — Ты только дрова колоть научись, да и банки больше мне не бей, а то во что мне огурцы катать.

— Договорились, — горячее что-то разлилось внутри и стало спокойнее, стало не так страшно.

Хотелось остаться тут подольше, забыться и раствориться в горячем чае, что согревал каждую клеточку тела. Щегол мог бы, наверное, даже смириться с диким желанием поспать и уснуть здесь, прямо за столом, потому что дом бабы Зины казался безопасным, теплым, уютным, родным. Поговорив с ней, стало легче смириться с потерей друга и развеять туман, что так мешал увидеть дальнейший путь. Теперь же все казалось более менее ясно. Раздался звонок телефона, и Щегол подскочил на месте от неожиданности. Звонил Сокол.

— Ты где? — послышалось в трубке.

— На Восточном. У бабы Зины, — Щегол уже ожидал раздраженную тираду о том, что он так пропал, никого не предупредив.

— Хорошо, — Сокол вздохнул. — Через три минуты подъеду. Выходи. Поедем навестить Бульбу.

— Понял, — Щегол повесил трубку и прикрыл глаза, напоминая себе о том, что все только начинается.

Сокол доехал быстрее, чем Щегол рассчитывал, словно был уже по пути на Восточный, когда позвонил. Он не сказал ни слова, когда Щегол сел в машину и лишь оценивающе на него посмотрел. Наверное, не следовало даже спрашивать, чтобы узнать о том, зачем он поехал сюда. Все было понятно без слов, каждый справлялся с горем, как мог, и Щеглу потребовалась помощь независимого человека. Чижу требовался алкоголь, Соколу — оружие и тишина леса, Ласточке — бег и ветер в ушах, Глухарю — Плюша и пение птиц. А Сороке? что требовалось Сороке, Щегол не знал. Ведь так и не видел ее со вчерашнего вечера. Захотелось спросить у Сокола и узнать, как там она, но поперек горла будто встала рыбья кость, и Щегол не смог вымолвить из себя ни слова. Маленькие домики вскоре сменились серыми пятиэтажками и вот уже «Буханка» оказалась на знакомой улице, где живет Бульба. Еще вчера Щегол хотел сразу же поехать к Бульбе и выместить на нем всю злость за Сизого. Но теперь почему-то на место злости пришла лишь немая усталость и привычное бессилие. Сокол остановил машину и вручил Щеглу пистолет.

— Зачем? — Щегол непонимающе взглянул на Сокола. — Обычно мы его так и не пускаем в ход.

— Я не знаю, к чему готовиться, — Сокол нахмурился. — Пусть лучше будет у тебя, так ты сможешь защитить себя в случае чего. За углом может скрываться что угодно, так что будь начеку всегда.

Вопрос был закрыт. У Щегла даже появилась какая-то благодарность по отношению к Соколу. Раньше он думал, что оружие он выдает им для того, чтобы они действовали как дрессированные собачки и по команде наставляли дуло на противника. Но если взглянуть на картину чуть шире, то становится ясно, что таким образом Сокол пытался обезопасить своих Птиц. С самого начала он делал все ради их безопасности, но так и не смог спасти всех. Вероятно, в таком случае чувства Сокола сейчас можно сравнить с тем, что чувствует родитель, когда теряет своего ребенка. Страшно и до ужаса холодно. Щегол зажмурился, чтобы не слишком сильно погружаться в это и не проецировать чужие чувства на себя. Не стоит лезть туда, где закрыто. Ему бы разобраться с тем, что у него в голове происходит. Они поднялись на нужный этаж, и Сокол тихо постучал в дверь. Он не был таким злым, как в первый раз, а скорее усталым и потерянным, как и сам Щегол. Дверь открыла пожилая женщина.

— Здравствуйте, а вы…?

— Мы к Анатолию.

Женщина закрыла лицо руками и разрыдалась. Только сейчас Щегол заметил, что на ее голове черный платок и сама она одета во все черное, траурное.

— Его больше нет. Он…, — она постаралась сделать свой голос ровнее, но выходило это слабо. — Он повесился вчера. Умер он.

Сокол замер в проеме и еще несколько секунд смотрел на женщину, не произнося ни слова. Почти неслышно он чертыхнулся, а после полностью изменился в лице. Он свел брови над переносицей и прикрыл рот рукой. Женщина измученно взглянула на него, будто желала найти поддержки в первом встречном, будто сейчас перед ней стояли не те, кто желали смерти Бульбы.

— Как же так? Почему? — Сокол провел ладонью по лицу. — Вы как?

— Я не знаю, — женщина снова расплакалась, утыкаясь Соколу в грудь. — В последние дни он был сам не свой, а вчера под вечер позвонил мне, а я на работе была, да трубку не взяла. Кто ж знает, что его надоумило.

— Мне жаль, — Сокол слегка приобнял ее за плечи. — Это так ужасно.

— Казалось, только недавно все было нормально, а теперь после сына моего осталась только нелепая записка, — женщина схватилась за голову, стараясь унять боль от непрерывных рыданий. — Так нелепо это все. Так просто и человека больше нет.

Щегол почувствовал, что тошнота снова подступает к горлу, и поэтому отвернулся в сторону лестницы, чтобы не смотреть в глаза этой женщине. Знала бы она, кто ее сын и что, вероятно, он сам вчера лишил жизни невинного человека. Хотя, даже если бы она это знала, что с того? Разве она бы не стала все равно защищать своего ребенка, борясь за его честь до последнего.

— Что он вам написал? — Сокол сочувственно погладил ее по спине.

— Даже не мне. Не знаю, — женщина смахнула слезы со щек. — «Если бы я не боялся, то спас бы ваши жизни». Не знаю, ничего не знаю. Быть может это из какой-то книги или из фильма. Кто ж теперь разберет.

Сокол отпрянул от нее, тяжело вздохнул, а после обхватил за плечи и посмотрел прямо в глаза. Он смотрел неотрывно, будто желал загипнотизировать ее, стереть память, чтобы женщина не вспомнила о двух мужчинах на лестничной клетке, что выпытывали у нее детали смерти Анатолия Тарасова.

— Мне очень жаль, что вы потеряли сына. Я знал его в свое время. Он был хорошим человеком.