Кира Брайан – Птичий глаз (страница 54)

Шагая рядом, она периодически поглядывала на Сокола, но так ничего и не говорила. Сокол сохранил их палки и положил их в рукав рядом со своим ножом. Теперь это оружие по праву принадлежало Сороке, но она сама попросила сохранить их до следующей тренировки. Издалека уже виднелось здание, и Соколу не терпелось вернуться, чтобы скорее лечь спать. Он обернулся и увидел, что Сорока замедлила шаг.

— В чем дело?

— Почему вы с Ласточкой ругались? — Сорока хмурилась. — Вы злитесь друг на друга?

— Все сложно, — Сокол присел перед ней и потрепал ее по волосам. — Она считает, что я виноват в одном очень нехорошем поступке.

— А ты виноват? — Сорока поджала губы.

— Виноват. Я очень сильно перед ней виноват.

— Тогда почему просто не попросить прощения? Почему ты тоже злишься на нее?

Сокол вздохнул и слегка улыбнулся.

— Я люблю ее. А злюсь я только на себя, — он устало потер переносицу. — Когда-то она тоже любила меня, но сейчас все слишком сложно. Когда-нибудь мы найдем в себе силы поговорить, но пока что от этого больно и ей и мне, — Сокол поднялся и протянул Сороке руку. — Не думай об этом, птичка, все пройдет. Мы трое есть друг у друга, а сейчас это самое главное.

Глава 23. Гнездо

«…Это наша с тобой остановка:

там — плакаты, а там — транспаранты,

небо синее, красные банты,

чьи-то похороны, музыканты.

Да по улице вечной печали

в дом родимый, сливаясь с закатом,

одиночеством, сном, листопадом,

возвращайся убитым солдатом…»

Если в прошлое, лучше трамваем. Борис Рыжий.

Щегол сидел на диване, подперев подбородок руками, и смотрел в окно, за которым лил дождь. Была отвратительная погода, отвратительные дни. Все стало таким ужасным и мерзким. Последние сутки он так и не смог поспать, на это не осталось желания и сил. Вчерашней ночью Сокол и Чиж вели споры по поводу тела. Щеглу было так невыносимо все это слушать, что он каждые три минуты выходил подышать на свежий воздух. Выворачивало наизнанку от любого упоминания или воспоминания о произошедшем событии. Чиж доказывал с пеной у рта, что надо заявить в милицию, чтобы Сизого смогла похоронить его собственная семья. Сокол был против этого, ведь это поставит под угрозу всех их. И Птиц могут обвинить в убийстве. Они спорили около часа, и когда Сокол уже устал от этого, то поставил точку тем, что они поступят так, как правильно для всех. Тело похоронили далеко в лесу, где тихо и спокойно. А сегодня вечером Птицы утроят прощание, чтобы почтить его память хорошими словами.

Тихо и спокойно. Хорошие слова. Все это происходило так обыденно. И это пугало сильнее всего.

Так сильно хотелось избежать этого, не делать вид, будто так и должно быть, будто это все в порядке вещей. Ведь это не так. Нельзя убивать людей. Нельзя само по себе. И это не должно иметь больше никаких объяснений. Все было так неправильно, что хотелось завыть по-волчьи от обиды и бессилия. Тот, кто еще вчера шел рядом и шутил обо всем, теперь зарыт глубоко в лесу, без шанса на достойную жизнь. Сизый этого не заслужил. Он не заслужил стать чей-то пешкой в большой игре, не заслужил такой нелепой смерти. Да и вообще любой смерти он не заслужил. Щегол спрятал лицо в ладонях и тяжело выдохнул. Тупик. Сейчас он в тупике и куда двигаться дальше, он попросту не знал. Сделать бы шаг назад, чтобы взглянуть на картину целиком и найти ответы. Только голова была настолько перегружена туманом, что он мешал даже шевельнуть пальцем. Стоять на одном месте и ждать — единственное, что Щегол мог себе позволить, и это злило его только сильнее.

— Выпьем? — Чиж приземлился рядом со Щеглом с бутылкой водки.

— Нет, спасибо, — голова итак была в полном беспорядке, но если ее еще и загрузить алкоголем, то из тумана он рисковал больше не выбраться.

— Как знаешь, — Чиж пил прямо с горла, так словно пьет воду или чай, не морщась. Когда Щегол внимательнее посмотрел на Чижа, то заметил, что в бутылке уже осталось не так уж и много.

— Может тебе тоже уже хватит? Отдохнул бы лучше, — Щегол протянул ему руку, чтобы забрать бутылку, но Чиж отдернул ее.

— Сдохнул бы лучше, — он грустно рассмеялся. — Я во всем виноват, поэтому имею право скорбеть.

— Мы все виноваты, что вовремя не обратили внимания на его отсутствие, — Щегол запрокинул голову на спинку дивана. — Но скорбеть ты имеешь право в любом случае.

— О нет, Щегол, нет. Я виноват в том, что решил выбрать легкий путь. Если бы я знал, что этот легкий путь унесет его жизнь, я бы сам себя застрелил, — Чиж прикрыл глаза руками и снова засмеялся. — Идиот. Идиот. Идиот!

— Правда, хватит пить.

— Он пошел сюда за мной. Ну тупица, скажи? Подозревали только меня из-за того, что я влез в одну нехорошую историю ради денег. Я один должен был отправиться к Птицам, чтобы они предоставили мне защиту. По глупости или по дружбе, я рассказал об этом Сизому. А он сказал, что пойдет за мной, что один я тут пропаду. Идиот, — Чиж свернулся пополам, склонившись к полу. — А в итоге пропал он. Нет, не пропал. Его убили, блять! Если бы этот идиот не таскался за мной, как собачка, то был бы жив, работал бы на любимой работе и строил бы семью. А теперь он мертв, а я все еще здесь. Думаешь, мне правда хватит пить? Мне не хватит. Мне даже этого не хватит, чтобы задавить все. Хотя бы на чуть-чуть.

Рука Щегла, что хотела отобрать бутылку водку у Чижа, зависла в воздухе, а после бессильно упала на диван. Тошнота подступила к горлу только сильнее, и Щегол выбежал на улицу, чтобы не задохнуться в тесном помещении. Щегол взглянул на небо, чтобы подавить слезы, что подступили к горлу. Вот он и последний кусочек, которого так не хватало в истории Сизого. Но почему-то от этого кусочка не стало легче, а только наоборот и в сердце защемило только сильнее. Всюду за Чижом, в школе, в институте, на работе, к Птицам. И только сейчас Сизый пошел иным путем и оставил Чижа в покое, обретая собственный покой. Щеглу захотелось кричать об этой несправедливости. Кричать всем в лицо, что мир до ужаса несправедлив, и тот, кто пришел не из-за корыстного желания быть в безопасности, а вслед за своим человеком, чтобы предоставить ему поддержку, работал больше всех, был убит на передовой просто так.

Нельзя было уподобляться страданиям. Это глупо и бесполезно. Щегол побежал.

Новым или старым маршрутом, узкой или широкой тропинкой — не имело значения, пока ветер свистит в ушах и заглушает рев мыслей. Стоило бы, наверное, по классике жанра начать обдумывать план мести, как Щегол вгонит пулю в лоб за смерть Сизого. Но это были бы пустые слова. Даже при затуманенной голове и с дрожью в руках от злости Щегол до сих пор видел и понимал собственную беспомощность. Если он почти год проходил под крылом Сизого, то с чего бы после его смерти Щеглу уверенно полететь выше своих возможностей. Единственное, что Щегол мог знать точно — он не сбежит, пока это все не закончится. Не станет трусом.

Щегол добежал до автобусной остановки, что находилась с другой стороны леса. Сесть бы в первую попавшуюся маршрутку и укатить в неизвестном направлении, чтобы забыться, стереть себя из этого дня и из этого леса. Щегол сел в маршрутку, предварительно отдав водителю семь рублей, и уткнулся в стекло, по которому барабанили капли дождя. Хоть куда-нибудь, хотя бы на часок, сбежать из Гнезда, чтобы не свариться заживо в скорби и печали. Маршрутка неслась по мокрой дороге в неизвестном Щеглу направлении и резко тормозила на поворотах. Желудок скрутило от отчаяния, а в голове будто кто-то начал стучать в барабаны. Щегол прикрыл глаза и прислонил голову к холодному пыльному стеклу, что дребезжало от шума двигателя и не давало спокойно утонуть в своих мыслях. Надо пережить эту потерю, позволить себе прожить все эмоции, которые, словно вода, в кружке начинают сочиться за края. Так много всего нужно, но так сложно все это осуществить. Щегол боялся, что если хоть чуть-чуть поддастся навстречу всей той боли, что наполняла его, то его попросту собьет с ног и унесет в океан. Он не мог так рисковать, ведь бой еще не закончен, и это всего лишь затишье перед бурей. Скоро Птиц снова унесет в диком вальсе, где не будет времени на передышку, где нужно будет быть начеку ежесекундно. Нельзя было давать себе слабину перед всем этим. Маршрутка завернула в город, и теперь пейзажи леса сменились индустриальной картинкой, где город казался серым и тусклым. За окном простирались трамвайные пути и был слышен стук приближающегося трамвая. Щегол лениво поднял на него взгляд и протер глаза, чтобы не уснуть на сидении.

— Ой, папа, смотри! Нас трамвай обгоняет, — тоненький голосок девочки раздался за спиной. — Смешно так едет, — трамвай поравнялся с маршруткой, а после умчал вдаль.

Девочка еще какое-то время смеялась над тем, как трамвай обогнал маршрутку, а после затихла. Щегол улыбнулся, и стало так противно. Люди живут дальше, радуются таким мелочам, а Щегол изо всех сил старается оставаться дальше наплаву, старается не утонуть вслед за погибшим другом. Вокруг жизнь продолжается, и никто не знает, что вчера в лесу был убит невинный человек, что отдал свою жизнь Птицам. Он был прекрасным другом, возможно, хорошим сыном и братом. Стало до ужаса обидно, что Щегол знал лишь Сизого — картинку, которую позволено показывать у Птиц, а не того человека, который жил свою жизнь, отдельную от отшельнической. Какое его настоящее имя? Откуда он приехал? Почему решил спустить свою жизнь в канаву, лишь бы следовать за Чижом? Никто не знает и никогда не узнает. Маршрутка остановилась на конечной остановке, и водитель заставил Щегла выйти на улицу под дождь. Оглядевшись вокруг, его охватил истерический смех. Это был Восточный поселок. Место, куда они постоянно ездили с Сизым, где они провели большую часть времени за пределами Гнезда.