Кир Мален – Застывший свет (страница 10)
Снимки. Не те, что он уже видел. Другие - люди за столом, несколько мужчин, официальная обстановка. На одном снимке - документ, снятый крупно: печать видна, но текст смазан.
- Она снимала политику, - сказал фон Дорн, возвращаясь к столу. - Собрания, документы, людей, которые не хотели быть снятыми. Называла это «архивом». Говорила: пусть лежит, пусть никто не знает - но пусть будет.
- Зачем?
- Она верила, что правда должна иметь форму. - Фон Дорн сел. - Слова исчезают. Снимок - нет. Наивно, возможно. Но она в это верила.
Корнилов листал папку. Лица незнакомые - кроме одного. Смутно знакомого. Он не показал этого.
- Кто эти люди?
- Часть - я не знаю. Часть - знаю, но не скажу. - Фон Дорн произнёс это без извинений. - Не потому что скрываю. Потому что это не моя тайна.
- А ваша тайна?
Барон чуть улыбнулся - едва, одним углом рта.
- У меня нет тайн от полиции. К счастью или к сожалению. - Он взял со стола портсигар, открыл, предложил Корнилову. Тот отказал. Фон Дорн закурил сам - медленно, без спешки. - Я финансировал её политические инициативы. Это правда. Она хотела предъявить нескольких людей - через снимки, через документы. Я давал деньги, потому что считал это нужным. Теперь она мертва, и я не уверен, что был прав.
- Каких людей она хотела предъявить?
- Тех, кто тратит деньги на чужие смерти. - Фон Дорн выпустил дым в сторону окна. - Конкретнее я не скажу. Не потому что боюсь - я не боюсь. Потому что конкретика без доказательств - это клевета. А доказательства были у неё. Теперь, вероятно, сгорели.
- Не все.
Фон Дорн посмотрел на него. Впервые за весь разговор - с настоящим интересом, не с оценивающим.
- Хорошо, - сказал он негромко. - Тогда, может быть, не всё потеряно.
- Где она хранила остальные материалы?
- Понятия не имею. - Ответил без паузы, не подбирая слов - так не отвечают, когда лгут. - Она была очень осторожна. Мне показывала только то, что считала нужным.
- Был ли у неё кабинет, куда она ходила не в усадьбу?
Фон Дорн помолчал. Теперь пауза была настоящей - он что-то взвешивал.
- Был, - сказал он наконец. - Она снимала арбатский кабинет. Я помог с оплатой - она просила. Сказала, что флигель небезопасен. - Он достал из ящика стола лист бумаги, написал адрес. Протянул Корнилову. - Арбат, Сивцев Вражек, дом одиннадцать, второй этаж. Ключ был у неё. Что там сейчас - не знаю.
Корнилов взял бумагу. Спрятал в карман.
- Она говорила, что флигель небезопасен. Почему?
- Не объяснила. - Фон Дорн затушил папиросу о край бронзовой пепельницы. - Но сказала это в конце ноября. За три недели до смерти.
- Кто знал об этом кабинете?
- Я. И, полагаю, она - больше никому не говорила. Иначе бы не просила держать в тайне.
Корнилов поднялся. Фон Дорн остался сидеть - с тем же зазором между спиной и креслом.
- Последний вопрос. Вы подозреваете, кто её убил?
- Я подозреваю нескольких людей, - ответил фон Дорн ровно. - Но подозрение - не доказательство. Вы это знаете лучше меня.
- Имена.
- Нет. - Он произнёс это без нажима, как произносят окончательное решение. - Не потому что хочу скрыть убийцу. Потому что если я назову имена - и окажусь неправ - пострадают невиновные. А если окажусь прав - пострадаю я. Оба варианта плохи.
- Логично, - сказал Корнилов.
- Я немец, - ответил фон Дорн. Без улыбки, без иронии.
Лакей уже ждал в коридоре - беззвучный, как тень с воспитанием.
На улице был мороз. Левшинский переулок - тихий, почти деревенский для арбатских мест. Фонарь у подъезда отбрасывал жёлтый круг на снег. Корнилов остановился у края этого круга, достал бумагу с адресом. Сивцев Вражек, одиннадцать.
Фон Дорн ни разу не солгал. Странно: люди, которым нечего скрывать, обычно говорят меньше. Барон же отвечал ровно, без лишних деталей. И адрес дал без раздумий.
Корнилов пошёл к Арбату - не к Сивцеву Вражку, это на завтра. Сегодня нужно было подумать.
Дома шахматная доска стояла нетронутой уже четыре дня. Это тоже требовало исправления.
Фон Дорн финансировал Елизавету два года и не скорбел о ней ни секунды. Коллекционер. Сорок её снимков на стеллаже - и ни тени того, что бывает, когда теряют человека, а не предмет коллекции. Либо он не терял. Либо потеря была предусмотрена заранее - как строчка в смете.
Глава 8. Алтарь и камера
Глава 8. Алтарь и камера
Он отвёл взгляд от стены.Посередине комнаты стоял стол. Не письменный - длинный, накрытый тёмной тканью. На ткани предметы расставлены с промежутками: подсвечник о трёх рожках, медная чаша с закопчёным дном, небольшая книга в кожаном переплёте без названия на корешке, несколько камней правильной формы - похожих на речные голыши, но обработанных. Корнилов взял один. Тяжёлый, тёплый - странно тёплый для нетопленой комнаты. Подержал в руке и положил обратно ровно на то место, откуда взял.
Слева у стены - что-то накрытое холстиной. Форма угадывалась сразу. Он сдёрнул холстину.
Камера. Складная, на треноге - уже установленной, направленной на стол с предметами. Мех кожаный, объектив закрыт крышкой. Кассета в держателе. Он вытащил её осторожно, придерживая за края. Тяжёлая. Пластинка внутри заряженная.
Убрал кассету в карман, завернув в платок.
Потом подошёл к полке у правой стены. Стопка проявленных снимков, перевязанных бечёвкой. Взял верхний, поднёс к свече.
Те же фигуры спиной, что он уже видел в третьем ряду у Кадра. Та же комната - теперь он узнавал её по кругу на стене. Стол в центре кадра. Но на этом снимке одна подробность, которой прежде не было: свечи горели, и в их свете на столе лежал документ с печатью в правом нижнем углу.
Корнилов взял следующий снимок. Двое повернулись вполоборота - силуэты другие, не богема, не студенты. Плечи развёрнуты, голова держится прямо. Осанка людей, привыкших занимать место, а не искать его.
На третьем снимке - документ крупно. Печать читалась: орёл, под ним текст, но смазан. Не случайно - выдержка правильная, резкость на печати есть. Сам текст прикрыт при съёмке. Намеренно. Тот, кто снимал, хотел зафиксировать факт документа - не его содержание.
Три снимка Корнилов забрал. Остальные перевязал бечёвкой, положил стопкой на прежнее место.
Он вернулся к столу. Взял книгу в кожаном переплёте. Кожа была тёплой - как тот камень, - и пахла не пылью, а чем-то вощёным, как новый сапог. Открыл. Страницы плотные, рукописные, чернила тёмно-коричневые - железные, старого состава. Почерк мелкий, ровный, без нажима: так пишут люди, которые привыкли писать много и долго, у которых рука уже не устаёт. По полям - пометки другим почерком, торопливым, с нажимом. Двое работали с этой книгой.
Корнилов перелистал несколько страниц. Текст на русском, с вкраплениями латыни. Даты проставлены в верхнем углу каждого разворота - с октября по декабрь, последняя запись датирована шестнадцатым декабря. За два дня до пожара. Он запомнил первую строку последней записи, закрыл книгу и поставил точно так, как стояла.
Свеча горела ровно. Тишина стояла плотная.
Тут он услышал звук.
Не с лестницы - снаружи. Со стороны двора. Снег под сапогом - один шаг, потом ничего. Так останавливаются, когда хотят не шуметь.
Корнилов загасил свечу пальцами.
В темноте двинулся к окну - у стены, медленно, не задевая стол. Встал сбоку от рамы. Отогнул край ткани на ширину пальца.
Двор узкий, снег нетронутый. Один след вёл от арки к стене - свежий, ровный. Человек стоял прямо под окном. Корнилов не видел его, угол не позволял. Но видел пар: поднимался из-за подоконника - равномерный, неторопливый.
Потом пар исчез. Шаги к арке - быстро. Тишина.
Корнилов ждал. Считал про себя. На счёте сто восемьдесят зажёг свечу снова - не сразу, сначала прислушивался ещё полминуты.
Теперь он мог посмотреть во двор правильно. Отодвинул ткань на вершок, выглянул.
След под окном - один, входящий. Но у самой стены, там, куда он не мог видеть через щель, след делал петлю: человек прошёл вплотную к кирпичу, где снег лежал тонко, почти не оставляя отпечатка. Умелый приём - уходить по краю, где след теряется. Привычка.
Корнилов задвинул ткань обратно.
Прошёлся по комнате быстро. Холстину на камеру набросил - поправил угол, чтобы лежала так же, как до него. Снимки на полке не тронуты. Книга на месте. Свечу погасил, убрал в карман.
Вышел через парадный подъезд, не через двор.
На Сивцевом Вражке было людно - утро, мелкие торговцы, баба с санками, городовой у перекрёстка. Корнилов прошёл мимо не торопясь. Свернул в первый переулок, остановился.