Кир Королёв – Обыкновенные чудеса (страница 4)
– Ого! Кого принесло? Арбузца захотелось, орлы?
– Очень–очень! – закричали мы в два голоса, как по команде.
Я, стараясь говорить как можно взрослее, выпалил про наш провальный план с бутылками и предложил помочь: загружать, разгружать, сторожить – что скажет!
Он усмехнулся, добрые глаза щурясь от солнца:
– Помощники? А что умеете–то? Арбузы ворочать – дело не простое.
– Мы сильные! – бодро отрапортовал я. – И быстрые! Честно – честно!
– Честно, говоришь? – Продавец пристально посмотрел на нас, потом хмыкнул: – Ладно уж, раз честные глаза. Вижу, парни вы надежные. Заслужили.
Он ловко залез в кузов фуры и выкатил оттуда два арбуза. Не огромных, но и не маленьких – самые что ни на есть «мальчишечьи».
– На, держите! – протянул он нам по арбузу. – Только смотрите, не уроните!
– Бесплатно?! – аж подпрыгнул я от неожиданности. Санька тоже глаза округли.
– А то! – засмеялся продавец. – Честным глазам не жалко! Несите, пока мамки не увидели, а то отберут! Да не забудьте помочь как–нибудь в другой раз – слово дали!
Мы понеслись домой, сжимая драгоценные, прохладные арбузы. Я уже представлял, как бабушка ахнет, как удивится:
– Максюша, родной! Да ты откуда арбуз–то взял? Золотой ты мой!
– Бутылки сдавал, бабуль! – скромно отвечу я. Не буду же я говорить, что просто так дали! Звучит–то как! А слово я ведь дал помочь потом…
Санька рядом нес свой арбуз аккуратно, двумя руками, как хрустальную вазу. Он то и дело поглядывал на полосатый бок, и я видел, как он улыбается про себя – наверное, представлял, как будет хрустеть сочным ломтем. И вот я уже почти у своего подъезда, торжествую, представляю бабушкино лицо… И вдруг…
БА–БАХ!
Нога моя запнулась о торчащий из асфальта камень. Арбуз выскользнул из рук, взлетел в воздух, перевернулся разок и – шлёпнулся! – со страшным треском разбился об асфальт. Зелёные осколки, красная мякоть… Всё пропало!
Я сел прямо на землю рядом с этой мокрой лужей–кашей и заплакал. Горько. От обиды. От досады. От того, что бабушка теперь не похвалит. От того, что арбуза больше нет. И вранья этого глупого не надо.
Санька стоял рядом. Он молча смотрел то на моё искаженное горем лицо, то на жалкие осколки его мечты, размазанные по асфальту. Потом он вздохнул, крепче сжал свой целый, красивый арбуз, который еще минуту назад так бережно нес, и решительно шагнул ко мне.
«На, Максим, – сказал он тихо, но твердо, протягивая мне свой арбуз. – Бери. Твоя идея была. Ты больше старался.»
Я поднял заплаканное лицо. Стыд за свои слезы обжег щеки. Я видел разбитый арбуз, видел честные, чуть грустные глаза Саньки, видел этот круглый, целый шар, который он протягивал мне – отдавал свою мечту. И внутри что–то перевернулось. Слезы подступили снова, но уже другие – от стыда и вдруг нахлынувшей теплой волны благодарности. Врать бабушке не хотелось. И этот арбуз… он был теперь наш. Общий.
– Сань… – всхлипнул я, вытирая кулаком сопли. – Пошли ко мне! Быстро! Разрежем его вместе! На двоих!
– Ура! – крикнул Санька, и в его глазах снова вспыхнула радость.
Мы шли домой, неся один арбуз на двоих, и я думал: «Вот это друг! Лучший друг на свете! И как же здорово, что каникулы ещё целых два месяца! Целых два!»
В Европе так принято
Лето у меня шло по плану. Днём, когда солнце жарило, как сковородка для оладий, я честно читал книжки из списка на лето. Почти честно. Иногда страницы сами как–то слипались, и я вдруг замечал, что уже пятый раз подряд читаю одно и то же предложение. А вечером – ура! Свобода! Прятки до посинения, казаки–разбойники с воплями «Свобода!», «море волнуется раз» – вот это жизнь! Ах, как пахло вечерним двором: пылью, нагретой травой и чуть подгоревшей картошкой из открытого окна тети Лили!
Но однажды, после обеда, когда я уже мысленно был во дворе и гонял невидимый мяч, ко мне подошли мама и бабушка. Лица у них были такие… знаете, когда взрослые что–то задумали и тебе это вряд ли понравится.
– Максим! – строго сказала мама. – Сегодня в пять часов к нам приедет тётя Марина! Из Германии!
– Ур–ра–а! – заорал я во весь голос, хотя честно говоря, не очень–то и помнил, какая она, эта тётя Марина. Кажется, высокая.
– Так что далеко не уходи! – подхватила бабушка, поправляя фартук. – И к её приходу надень что–нибудь… праздничное! Не в этих же своих драных шортах встречать гостью из–за границы!
– Ла–а–адно! – махнул я рукой, как будто сдувая их с ладони, и рванул во двор, как торпеда. Еще немного свободы! Вдохнул полной грудью – пахло асфальтом, тополиным пухом и весельем.
В четыре я уже был дома. Как штык! Натянул новые джинсы – они скрипели, как снег под валенком, кололи ноги жесткой тканью и стояли колом, как будто сами по себе. Надел ярко–жёлтую футболку. Прямо как настоящий европеец, думал я, глядя на себя в зеркало в прихожей. Уселся перед телевизором. Мультики тарабанили: «Та–ра–ра–ра–рам! Бдыщ! Пиу–пиу!» – но я их почти не видел. Из кухни доносился звон посуды, шипение сковороды и дивный, праздничный запах чего–то жареного, сладкого, сдобного. Мама и бабушка сновали туда–сюда, как заводные.
И вдруг… Ровно в пять! Дз–зыыынь! Тр–р–р! Сердце у меня ёкнуло, а в животе заурчало от запахов.
Бабушка первая бросилась открывать. Я привстал с дивана, вытянулся.
– Мариночка, родная! Здравствуй! Проходи, проходи! – затараторила бабушка. – Максюшка уже ждет! Он в комнате!
Шуршание пакетов, легкий топот каблучков – и в кухню вплыл целый букет новых запахов: что–то холодное, городское, чуть бензиновое, а поверх – сладкие, чужие духи, как будто конфеты и мыльные пузыри вместе. Мимо кухни, шурша пакетами, прошла высокая–превысокая тётя. У нее были темные кудри, как пакля, и блузка в огромные синие цветы – прямо как бабушкина скатерть! Она мельком поздоровалась с мамой и… вошла ко мне! Я вскочил, как ошпаренный, и важно, глядя ей куда–то в район пуговицы на блузке (высокая же!), выдал:
– Здравствуйте, тётя Марина! Очень приятно!
Она протянула руку – прохладную, гладкую. Я неуклюже тряхнул ее пальцы.
А она вдруг улыбнулась во весь рот, глаза засверкали, и она выпалила:
– Хэллоу, хау а ю?
У меня челюсть отвисла. Щеки вспыхнули, как два костра, стало душно. Я покраснел, как рак, и замер. Что это было?! Язык какой–то инопланетный! Я ждал «здравствуй» или «привет», а тут… «Хэллоу»! И все такое!
Тётя Марина рассмеялась звонко:
– Это значит: «Привет, как дела?» Только по–английски.
Я осторожно закрыл рот. Голова гудела.
– А разве… – выдавил я, – разве в Германии говорят не по–немецки?
– И по–немецки, и по–английски! – весело ответила тётя. – В Европе так принято!
Тут подтянулись мама с бабушкой, все уселись за стол. И началось!
Бабушка, разливая компот, запричитала:
– Мариночка, а правда, что у них там тротуары моют с мылом? Слышала я!
Мама вздохнула, глядя в окно на наш двор:
– И везде порядок, ни соринки! Не то, что у нас… Ох, как там чисто!
Тетя Марина кивнула, ее глаза блестели:
– Ах, Германия! Да, чистота… И в супермаркете упаковка такая… вся блестит! Как игрушки!
Я сидел, слушал про чистоту, про порядки, про магазинчики… Слова как мухи жужжали: «Европа», «Германия», «аккуратно»… Пирог на тарелке остыл, а я все клевал носом, представляя, как во дворе уже, наверное, в «вышибалу» играют… Чистота… Да, у нас во дворе тоже чисто, если не считать кожуры от семечек под лавочкой и фантиков у качелей, – подумал я. Минут тридцать выдержал – герой! Потом не вытерпел:
– Я, пожалуй, пойду погуляю! – тихонько сказал я.
Но никто даже не пикнул! Все так увлеклись Европой, что я мог бы, наверное, выйти на улицу колесом или на голове, и никто бы не заметил. Только тётя Марина мельком кивнула, не прерывая рассказа про какую–то умопомрачительную чистоту.
Во дворе я увидел своих – Кольку, Наташку, Сашку. Они галдели, спорили, визжали и хохотали, решая, во что играть. Я подбежал к ним, встал по стойке «смирно», набрал полную грудь воздуха и громко, на весь двор, кринул:
– Хэллоу, хау а ю?!
Ребята аж подпрыгнули! Глаза у них вылезли, как у вареных раков. Рты открылись.
– В Европе так принято! – гордо пояснил я, выпятив грудь колесом. И тут же засыпал Кольку, Наташку, Саньку и даже пробегавшего мимо соседского кота Барсика рассказами про тётю Марину и самый что ни на есть настоящий английский язык.
Весь вечер я ходил по двору героем. Встретил тётю Люду с авоськой – к ней подскочил:
– Хэллоу, хау а ю?
Она остановилась, глаза округлились, и она буркнула:
– Ох, батюшки! Максим–то с ума спятил! Что за заморские штучки?
Я важно добавил: