Кир Булычев – Великий Гусляр т.1 (страница 56)
— Лезь туда! — шепотом приказал двойник.
— Не полезу!
— Лезь, ты погубить меня хочешь?
Дверь зашаталась — видно, Римма пыталась ее сломать.
— Открой, мерзавец! — вопила она. — Довел меня до инфаркта, это тебе даром не пройдет!
Двойник буквально на руках поднял Удалова, стараясь выпихнуть его через окошечко, но пролезала только голова. Двойник был в такой панике, что не понимал этого, а только шипел:
— Ну же! Скорей! Скорей!
Тут дверь все же распахнулась — не выдержал крючок, и Римма увидела, как ее муж пытается себя же, только совершенно голого, поднять на руках, как Атлант Землю.
От неожиданности двойник выпустил Удалова, тот упал в ванну, двойник на него, а Римма завопила, как зарезанная, и выпала из ванной на спину — снова в обморок.
Удалов поднялся, скользя по мокрой ванне, потер ушибленный бок и помог выбраться из ванны своему обалдевшему двойнику.
Тот лишь вздыхал, охал и не мог сказать ни слова.
И тут со двора послышался резкий звук сирены.
— Меня, — сказал двойник, глядя на распростертое тело жены. — Вызывают. Уже актив начинается, а я здесь…
И в голосе его была полная безнадежность.
Со двора снова донесся звук сирены.
— А ты пойди, — посоветовал Удалов. — Скажи, что не можешь, жена заболела.
— Да ты что? — удивился двойник. — Меня же вызывают! Я опоздал!
— Ну тогда я скажу, — заявил Удалов.
Двойник повис на нем, как мать, которая не пускает сына на фронт. Волоча двойника на себе, Удалов дошел до середины комнаты, но тут вспомнил о своем внешнем виде и, сбросив двойника, завернулся в штору — только голова наружу. Высунулся в окно.
Под окном стоял мотоцикл с коляской. В нем капитан Пилипенко. Давил на сигнал.
— Ты чего? — спросил Удалов. — Весь дом перепугаешь.
— Удалов! — ответил Пилипенко. — Личное приказание — тебя на ковер. Садись в коляску!
— Я не могу, я из ванны! — ответил Удалов. Он почувствовал, что сзади шевелится, вот-вот вылезет на свет двойник, и, не оборачиваясь, оттолкнул его подальше, а сам, сбросив штору, предстал перед капитаном в полной наготе.
— Видишь?
— Мне плевать, — ответил Пилипенко. — Если сам не спустишься, под конвоем поведу.
Тут, видно, нервы у двойника не выдержали, потому что за спиной Удалова раздался крик:
— Иду, спешу! Сейчас!
И послышался топот.
Удалов понял, что в таком состоянии его двойник — не боец. Нет, не боец. Он догнал его у дверей ванной, где двойник замер над распростертым телом Риммы.
— Послушай, — сказал Удалов. — Давай рассуждать спокойно. Нельзя тебе в таком состоянии на актив. Отговорись чем-нибудь.
— Ты ничего не понимаешь! Дело идет о жизни и смерти!
Римма пошевельнулась, попыталась открыть глаза.
— Сейчас она в себя придет, — предупредил Удалов. — Если ты ей не сможешь доказать…
— Она к нему побежит! Она меня погубит!
— Не рыдай, — сказал Удалов. — Есть выход. Я сейчас с Пилипенко поеду на этот самый актив. И отсижу там…
— Тебя узнают!
— Кто меня узнает? Я же — ты.
— Но тебе надо будет говорить, и они догадаются!
За окном снова взревела сирена.
— Я буду молчать. Не впервой отмалчиваться на совещаниях. Я привычный. У тебя специфических грехов нету?
— У меня вообще грехов нету!
Римма снова пошевелилась, и двойник вздрогнул.
— Улаживай свои семейные дела, и — бегом на центральную площадь. Затаись там, за памятником. Я в перерыве к тебе выбегу, и ты меня заменишь. Ясно?
Двойник кивнул и лихорадочно прошептал:
— Только молчи! Кивай и молчи. Ты ничего не знаешь, а погубить меня — проще простого.
Удалов не стал тратить времени даром, кинулся в комнату, распахнул шкаф. Слава богу — шкаф на месте и вещи лежат, как положено. Вытащил выходной костюм, тот, что Ксюша в Вологде покупала, начал было натягивать на голое тело, сообразил, вытащил белье — и с бельем в руке, как с белым флагом, выскочил к окну, помахав Пилипенко:
— Айн момент! — крикнул ему.
Сжимая галстук в кулаке, выбежал в коридор. Его двойник сидел на корточках перед своей молодой женой — ничего не соображал.
Удалов повторил:
— За памятником! Черные очки надень, помнишь, где лежат?
И выбежал на лестницу.
Но не сразу вниз: метнулся по коридору до минцевской квартиры, хотел предупредить Минца, что скоро придет, потом остановился в изумлении: на месте замочной скважины — веревочка, на ней пластилиновая пломба — опечатана квартира. Значит, и в самом деле — умер старик? Да какой он старик? Шестидесяти нет. Но что случилось? Сердце у Льва Христофоровича как мотор… Эх, зря связался со спасением двойника — скорее надо узнать, что произошло с профессором, ведь такая же опасность ему может грозить и в нашем мире. Не думаем мы о здоровье, а потом становится поздно.
С этой мыслью, под вой сирены Пилипенко, Удалов выбежал во двор, с ходу вскочил в коляску. Пилипенко лишь рявкнул:
— Убью! — и дал газ. Мотоцикл, как норовистый конь, выскочил на улицу.
С Пилипенко говорить невозможно: мотоцикл ревет, Пилипенко матерится, люди шарахаются с улицы.
В пять минут долетели до Гордома, Пилипенко затормозил так, что Удалов вылетел головой вперед из коляски, и его подхватил какой-то незнакомый молодой человек.
— Эх, Корнелий Иванович! — сказал он укоризненно, помогая Удалову подняться. — Ждут вас, серчают. — И он буквально поволок Удалова наверх по знакомой лестнице, к кабинету предгора.
Удалов старался на ходу завязать галстук.
В приемной было тесновато — три стола, за ними три секретарши. Все молодые, яркие, наглые, наманикюренные, перманентные, все похожи на Римму.
А у двери, обитой натуральной кожей, по обе стороны стояли два молодых спортсмена в серых костюмах, как часовые джинны из восточной сказки, но с красными повязками дружинников на рукавах.
Молодой человек подтолкнул Удалэва.
Один из спортсменов быстро подтянул его к себе, второй провел ручищами по бокам.
— Ты чего? — удивился Удалов.
А спортсмены даже не стали отвечать, правда, может, и не умели. Молодой человек раскрыл дверь, и спортсмены втолкнули Удалова внутрь кабинета.
Там сразу наступила тишина.