Кир Булычев – Мир приключений, 1986 (№29) (страница 14)

Они долго пробыли на реке в тот день.

Шестнадцатый магазин разбил вдоль берега палатки, там было сумрачно и прохладно, яростно шипело ситро в зеленых бутылках, и высокие щербатые бокалы покачивались из стороны в сторону, когда в них падала густая пузырчатая струя.

Все косились на их рыбину и вежливо спрашивали, где поймали и на что. А мальчишки бегали следом и разносили их рыбацкую славу по всему пляжу.

…Гапон очнулся и тоскливо взглянул на коз.

— По–пластунски! — внезапно услышал он резкую команду.

…Валька полз с деревянной винтовкой в руках (каждый выстругал себе сам), и только у военрука Дубинина была настоящая. Он полз впереди Вальки, потешно вскидывая задом.

Рядом пыхтел Тихонов. Противогаз мешал ему, и Юрка то и дело перекидывал его за спину.

А где–то, далеко отстав и шурша травой, полз весь класс.

— В атаку! — насмешливо прокричал от реки Гапон.

«Кричи, кричи, сегодня у нас урок военного дела, сегодня в руках деревянные винтовки, а завтра–послезавтра… Бей фашистскую сволочь!» — думает Валька.

В кильватере сопели девчонки с санитарными сумками на боку. Вчера Дубинин сказал: «А все девочки должны надеть лыжные брюки». И девочки почему–то покраснели. «Где там Леля? Сейчас я возьму на прицел вот этот крест. Вот этот. С перекладинами. Здесь немецкий окон, сейчас оттуда высунется каска, а под каской — прищуренные глаза… И тогда — не дергать за крючок, покрепче упереть приклад в плечо… Под обрез, спокойно… Огонь!»

— Приготовить гранаты, — сказал Дубинин.

— Гранаты, гранаты! — прошелестело от одного к другому.

За линию кладбищенских крестов полетели комья глины.

И вдруг из–за крестов — ребята вздрогнули — навстречу их классу выбежали курсанты с винтовками наперевес. Полы шинелей стегали по запыленным сапогам, и саперные лопатки в защитных чехлах бешено раскачивались на широких ремнях. Курсанты промчались мимо, не обращая ни малейшего внимания на ошеломленных мальчишек, но, поравнявшись с девчонками, на секунду замедлили шаг и оборачивались на них, пока не исчезли за кустарником.

— Учения, — сказал Дубинин, провел ладонью по потному лбу, оставив на нем широкую грязную полосу, и закричал: — В атаку! В атаку!

Кресты вырастали навстречу, словно поднимались во весь рост, и ветки деревьев плясали в небе.

— Ура–а! — раздался многоголосый крик.

Козы испуганно рассыпались по берегу. Ошалев от немыслимо громкого дружного крика, подслеповатая рыжая Зойка шарахнулась в сторону и рухнула с обрыва в воду.

Гапон мчался вдоль обрыва, на ходу сбрасывая одежду, а в водоворотах реки мелькала бородатая Зойкина голова. Козы толпились на обрыве и жалобно кричали, смотря ей вслед.

Гапон истошно кричал, размахивая руками:

— Места им для занятьев нету! Развопились! Тоже мне вояки!

Он с разбегу бухнулся в воду, схватил козу за рога и с трудом выволок на отмель.

Козы толпились вокруг и внимательно следили, как дрожащий Мишка делает Зойке искусственное дыхание.

— Ну–ка, — послышался чей–то голос.

Гапон поднял голову. К нему, хрустя сапогами, подошел Дубинин. За ним тянулся весь класс. Мальчишки хохотали, а девчонки озабоченно расстегивали санитарные сумки.

Коза жалобно моргала глазами и не шевелилась.

Капитан заложил в магазин винтовки патрон и пальнул в небо над самым ее ухом. Зойка ошалело подпрыгнула, отскочила в сторону и, нервно вздрагивая, принялась ощипывать куст.

— Нервный шок, — сказал военрук.

Гапон поспешно схватил дымящуюся гильзу:

— Чего там… — И, подумав, добавил: — Если у нее молоко пропадет, отвечать вы будете. — Он побрел к костру, подбирая одежду.

— Урок окончен, — объявил Дубинин.

Все быстро разошлись, а Валька и Леля подсели к костру.

— Готово? — спросил Валька, подбросив щепок.

— Готово, — буркнул Гапон, прихватив полами пиджака раскаленный котелок, и выплеснул все в реку. — Из–за вас переварилось, черти!

Леля сидела на телогрейке, поджав под себя ноги, и по мигая смотрела на огонь.

Стояла тишина. Пусто кругом, даже коз не было видно, и лишь по дрожащим веткам бузины можно было догадаться, что козы наконец дорвались до кладбища.

— Брошу я их, — вздохнул Мишка. — Надоело за бутылку молока ишачить. Хозяева думают, я их здесь подаиваю.

Он обернулся и скорчил страшную рожу в сторону бревенчатого дома, торчащего на околице. В чердачном окне горел ослепительный солнечный зайчик.

— Целый день дед Ефим за мной в театральный бинокль следит!

— А может, к нам жить пойдешь? — вдруг смущенно сказала Леля. — У нас места хватит.

— Чего я у вас не видел! У меня своя хата есть. Видали мы таких… заботливых. Тут одна вчера приходила и в детский дом звала. Так я и пошел! Как же, разбежался! Отец с фронта придет, может, раненый, а где я?

— Зря ты, — сказал Валька. — Она тебе по–хорошему…

Гапон засопел и ничего не ответил.

— Я тебя понимаю, Миша. — Леля прижала руки к груди. — Но ведь тебе одному тяжело, правда?

— Не пропадем, будет день — будет пища. — Гапон встал и, оглушительно щелкнув кнутом, направился к своим козам. — Котелок не трогайте, ручки запачкаете.

— Говорят, ворует он, да? — тихо сказала Леля. Валька пожал плечами.

— А чего там, — беззаботно протянул Гапон (он услышал). — Вот скажи, ты банк стала бы грабить?

— Нет…

— Ну и дура. Если так придумать, чтобы не трогать никого, а влезть в трубу ночью, забрать мешок сотенных и ку–ку! Вот если я у кого хлебные карточки стащу, плакать будет. А деньги–то — ха! — в банке, их снова напечатают там, в казне. И все!

— Так что ж, ты, выходит, банки грабишь? — засмеялась она.

— Сказала… Я б тогда в шляпе ходил и в пальто коверкотовом. Это я так. Да и с деньгами сейчас туго, на войну не напасутся.

Глава 16

27 ноября части Гудериана перерезали железную дорогу Тула–Узловая–река Дон.

Павел вдруг начал учиться игре на скрипке. Или потому, что, продав свою радиолу с пластинками и гитару, скучал по музыке, или потому, что скрипка досталась ему случайно — курсант один перед отправкой на фронт подарил, — а старый учитель музыкальной школы Руфим Андреевич пообещал обучать бесплатно. Наверное, и потому, и поэтому. Кто знает…

Правда, вначале Пашка пытался скрипку загнать. Она была новенькая, вся в лаке, венгерская. Но никто не взял. «Если б гармонь, можно», — говорили на базаре, подержав скрипку в руках и погладив по лакированному боку.

Каждый раз он засовывал скрипку в рюкзак — футляра не было — и отправлялся к Руфиму Андреевичу. Там он получал в руки настоящий смычок — смычка у Пашки тоже не было, курсант потерял. Свой смычок Руфим Андреевич брать ученику с собою не разрешал. Дорожил: особый и к тому же единственный.

— Играй здесь.

Несколько раз с Пашкой увязывался Гапон. Он сидел смирно в углу у печки, покуривал в рукав, терпеливо дожидаясь, пока Пашка кончит пиликать и заиграет Руфим Андреевич. Тогда Мишка гасил цигарку, выказывая этим свое уважение к тягучим поющим звукам, и, оперев подбородок на руки, закрывал глаза. О чем он думал в эти минуты, Гапон и сам не знал. Он мог так слушать долго, погружаясь в какой–то заколдованный мир, в котором все было хрупко, как ветки, одетые в лед. Они звенят, сталкиваясь друг с другом, и ветер разносит этот затихающий звон по лесу. Припекает солнце, растопырив пальцы–лучи, звуки тают сосульками, роняя капли–смешинки. Булькают ручьи, прорезая глубокими морщинами седой снег; выпрямляются ветки деревьев, сбросив ледяную кожуру; змеистые потоки несут прошлогодние шишки и скрученные листья; на весь город базарят воробьи, сотнями усыпав голые, по–весеннему черные деревья… Однажды он заснул, слушая скрипку. А потом, когда, к своему конфузу, проснулся на хозяйском диване, божился, что не сомкнул глаз и что Руфим Андреевич играл целую ночь.

Получалось у Пашки плохо. Учитель злился и говорил, что такими руками надо лед на мостовой колоть, а не за скрипку браться.

Ученик смертельно обижался, он считал себя очень музыкальным. Уходил якобы насовсем, не слушая поспешных уговоров, а затем опять заявлялся. И принимался мучить своего учителя, который снова начинал ругать бездарного ученика. Тут уж он ничего не мог с собой поделать, когда дело касалось искусства.

— Искусство, Павел, — он невежливо вырывал скрипку и показывал, как надо, — халтуры не терпит.

— Ну да, вон сосед мой, безногий, нот не знает: на гармони играет — заслушаешься! Таких музыкантов поискать — не найдешь!

— Халтурщик он, а не музыкант! — свирепел Руфим Андреевич. — Мехи на гармошке любой рвать может, а скрипка… — он склонял голову набок и водил смычком по струнам, — души требует. Был такой скрипач — Паганини, скрипка в его руках говорила, как живой человек. Однажды ему перерезали все струны, кроме одной. Но он сыграл — словно целый оркестр! Говорили, что в него вселился дьявол, обуял сатана, — так играл!

— А кто ему струны оборвал?