Кир Булычев – Девятнадцать стражей (страница 35)

Перед сивиллиным домом стояло два высоких тики из рифового дерева, какие не были в обычае на Тоа-ри-маи-маи. И порог в доме был не по-здешнему высокий, обложенный не плоскими раковинами пау, как по всему портовому городу, а тонкими пластинками монолитного алмаза, вырезанными из самых корней рифа. Темную прихожую словно бы отделяла от улицы огненная черта. Каихау остался за нею, замерев третьим тики под расписной стеной. Патту отодвинула занавесь, и костяные колокольцы на притолоке застучали вразнобой.

– Хай, хай, апаета! – донесся из глубины дома невнятный голос, и сквозь занавесь из бус просочилась, едва колыхнув ею, древняя растрепанная старуха в простом белом лаплапе.

Патту толкнула зазевавшегося Геста и нагнула голову в уважительном поклоне.

– Мир тебе и твоей госпоже, почтенная. Я – Паттукеттара Аккукейкаи, капитан вольного корабля «Аремата». Мы пришли припасть к стопам таула, нуждаясь в ее мудрости.

Старуха пожевала губами. Под рассеянным взглядом ее мутных глаз капитану становилось неуютно, и мысли о том, на сколько карат потянет душа зажившейся бабки, испуганно отступали.

– В знак своего уважения мы принесли к стопам таула сообразный дар, – продолжила Патту, теряя уверенность с каждым словом.

Из-под жилета и пояса она извлекла душницу, мимолетным заученным движением отперла тайный замок. На алмазной пензе, в старательно выточенных ямках, лежали шесть отборных душ. Каждый стеклянистый шарик переливался голографической радугой мириада атомарных слоев, каплями спектрального концентрата.

– Сообразный или нет – решать таула, – прошамкала старуха благочестиво, принимая дар.

Патту стиснула зубы – даже если сивилла откажет просителям в приеме, души теперь не вернуть. Оракул не берет платы за пророчество. Оракулу приносят подарки.

Гест молчал, разглядывая единственное украшение прихожей – развешанные по стенам маски.

– Ктлитлет, – пробормотал он внезапно, потянувшись к одной из масок, и замер, едва не дотронувшись кончиками пальцев до отполированного золотого дерева. Выпученные глаза без зрачков глядели на него с высоты, жвалы из черного перламутра были угрожающе распахнуты.

– Что? – переспросила Патту привычно, забыв, что вблизи от высших лучше держать язык за зубами.

– Ктлитлет, – повторил савант. – Племя возвышенных насекомых, новородков. У них есть колония на поверхности, в порту Полярном.

Капитан слышала о насекомых: что-то вроде сухопутных креветок. Говорили даже, что они водятся на летучих островах верхних слоев, но так близко к поверхности Патту никогда не забиралась.

Взгляд старухи просветлел, заострился вмиг.

– Ты бывал наверху, мальчик? – спросила она, сделав шаг в сторону Геста и протянув руку так же, как тот миг назад тянулся к маске.

– Я пришел извне мира, почтенная, – просто ответил савант.

– Подождите, – властно бросила профета. – Таула примет вас. Поверьте старой Чикчарни – примет.

Она просочилась сквозь занавес, не потревожив ни бусины, и в прихожей стало совсем тихо.

– А… – Патту прочистила горло. – Остальные маски?

Теперь, когда Гест указал на сходство, оно стало явным: вот стилизованное, но вполне различимое лицо туниит, вот шаман-вождь народа итупу – маска, изображающая зверскую маску, вот татуировки маката и поу. В углу висела маска птицелюда-хакаваи. Но нечеловеческие лица, которые Патту вначале посчитала духами-тупук’а, – неужели и они принадлежат кому-то живому, разумному?

– Вот мерана. Древний, почтенный клейд пустожителей. Держат промышленную зону в присолнечных областях системы ДаниЭдер, – ответил Гест рассеянно. – Вот панфо, возвышенные шимпанзе. Их я тоже встречал наверху и видел прежде – они, как люди, живут везде. Возможно, где-то среди островов найдутся их поселения. Вот…

Бамбуковые палочки брякнули тревожно.

– Идемте, – махнула рукой старуха. – Таула ждет.

Патту не пришло в голову, что в доме есть подвал, но старуха повела гостей вниз по лестнице, по крутым ступеням. Стены вырублены были в толще алмазной пензы, и только развешанные повсюду бамбуковые занавеси спасали зрение от бьющего из глубин света. Видно было, что подвалу многие поколения: углы поросли рифовой губкой, под занавесями бугрились наросты диамантоида.

В святилище занавесей не было. Всюду – на стенах, полу, потолке – светоносную пену камня прикрывали полупрозрачные плиты фотонных компьютеров. Профильтрованный сквозь них, тысячу раз переработанный в вычислениях свет, янтарный и лиственно-зеленый, обретал плотность, он резал стоячий воздух плотными лучами, сложенными в математическую головоломку.

Пророчица сидела, поджав под себя скрещенные ноги, на высоком помосте посреди святилища. Лучи обходили ее стороной, и присмотреться не удавалось – болели глаза, но Патту мнилось, что кожа ее горит темным золотом. В смоляных волосах искрились алмазами заколки доступа. Глаза сивиллы были закрыты.

Старуха Чикчарни молча шагнула к помосту, проскальзывая между бритвенно-острых лучей. Вынула из душницы первый шарик и бережно уложила в зеркальную чашу.

В подвале было душно и тепло, но капитана пробрала дрожь при мысли, что она стоит не перед пророчицей, как ей подумалось вначале. А внутри нее.

Лучи шевельнулись.

Как щупальца хрустального осьминога, жадно и цепко впились они в чашу, ощупывая радужную сферу, пульсируя, подрагивая, проникая внутрь. Радуги стайкой разбежались по стенам, утопая в счислительном янтаре. Пророчица пила душу, пила и не проливала ни капли – а старуха профета выкладывала подношения в следующие чаши, и лучи плясали в ее стеклянно-седых кудрях.

Патту глянула на другую сторону помоста. Там чаши были заполнены давно. Души не потеряли ни цвета, ни радужных переливов – капитан вообще не знала силы, которая могла бы повредить созревшей душе, – но лучи обходили их. Должно быть, они пророчице наскучили. Скоро старуха Чикчарни отнесет их в меняльный ряд.

Так проворачивалось колесо душ. По меркам открытого моря поселение на Тоа-ри-маи-маи было многолюдным – почти десять тысяч жителей, – но этого не хватило бы, чтобы избавить высокую пророчицу от скуки. Рифы яркости неизбежно привлекали мореплавателей и летчиков, и притяжение торговли втягивало в круговорот новые души, с которыми приходили просители на порог сивиллы. Покуда не прекращался этот поток, высокая, скорей всего, не оставит своим присутствием риф, а значит, будет кому и зачем разыскивать в море порт Тоа-ри-маи-маи.

На самом деле никто не знал, зачем сингам простые люди. Говорили, что не всем из них нужно и приятно общество низших – людей-тангата или им подобных. Ходили по матросским пивным байки об отшельниках-высоких, что скрывались от мира в морских пустынях, и порою давали ответы на незаданные вопросы тем, кто осмеливался нарушить их уединение – или карали нечестивцев страшно. Но сказки оставались сказками, а Патту за свою долгую жизнь не встречала еще высоких за пределами городов или торговых поселений. Для чего-то нужно им было странным аттрактором клубить вокруг себя чужие судьбы. Через сколько рук прошли эти души, прежде чем лечь в считывающий луч фотонного компьютера? Кем были их владельцы? Только сама таула могла бы ответить на эти вопросы.

– Таула довольна, – прошелестела старуха Чикчарни за плечом капитана: Патту не знала, как та очутилась позади просителей, не пересекая лучи мыслящего света. – Спрашивай, и получишь ответ.

– Спросит мой савант, – с трудом выговорила Патту. Во рту было сухо, как в долгом полете.

Гест шагнул вперед, поднимая руки. Широкие рукава соскользнули к локтям, обнажая ряды бриллиантовых узелков вдоль лучевого нерва. Савант с усилием, будто в густую кашу-пои, втолкнул кулаки в сплетение лучей, и те зашевелились, будто укладываясь поудобнее. Заработали, замерцали точки передачи, соединяя забитую данными внедренную память Геста с бурлящим информационным пространством, в котором, точно русалка в тесном бассейне, плавал невыразимо могущественный разум оракула.

– Ответь мне, сивилла, – спросил он, проговаривая каждое слово медленно и четко, – где в отношении карты глубин морского дна, включающей риф Тоа-ри-маи-маи, находится общая сингулярная точка представленных тебе массивов данных?

Глаза золотой девы на пьедестале оставались закрыты, но стены уплотненного света разошлись, открывая ее лицо просителям. Гест застонал, едва не опустив рук. По лицу его стекали капли пота, огибая лихорадочно искрящиеся бриллиантовые родинки. Патту ощутила, что он и не может отстраниться. Что-то огромное, медлительное в своей мощи проникало в надстройку над его разумом, указывая слабому человеческому рассудку дорогу к цели, выжигая тайную карту в памяти.

– Иди, капитан Паттукеттара Аккукейкаи, – прозвучал голос. Губы сивиллы остались неподвижны. – Ты получила ответ. Но не ищи там, куда ведет тебя карта, ни сокровищ, ни достижения цели. Довольна будь тем, что есть.

– Благодарю, высокая, – Патту склонилась до самой земли.

Гест опустил руки, болезненно повел затекшими плечами. Огни в толще стен начали угасать, и только считывающие лучи продолжали ласкать новые души в глубинах зеркальных чаш.

Старуха Чикчарни подтолкнула обоих просителей к лестнице. Они поднимались в молчании, и только когда Патту на прощание глубоко поклонилась профете, та придержала ее за локоть.