Kip All – Эхо пустоты (страница 1)

Kip All

Эхо пустоты

Удивительно, как легко человек продаёт душу за аплодисменты. Достаточно назвать его «гением» в нужный момент — и вот он уже верит, что его пошлость гениальна, а посредственность — шедевр. Мир — это вечная ярмарка, где каждый торгует своим тщеславием, даже не понимая, что покупатель — он сам

Глава 1

Моя хата с краю

Часть 1

Исчезновение

Всё началось с того, что я обнаружил, будто моя жизнь состоит исключительно из чужих слов. Каждое утро я небрежно, но с энтузиазмом записывал лекции, повторял за учителями правильные ответы, копировал интонации одноклассников — мой мир был идеально откалиброванной системой, где не оставалось места ни одной лишней мысли. Я был тем самым учеником, на которого показывали родителям: "Вот с кого надо брать пример". Но никто — абсолютно никто — никогда не спрашивал, что я на самом деле думаю об этих стихах Пушкина или теоремах Пифагора. Да и зачем? Правильный ответ уже был написан в методичке.

Тишина стала моей второй натурой. Я научился существовать, не оставляя следов: отвечал ровно то, что от меня ждали, двигался по коридорам, не привлекая внимания, даже дышал как-то особенно тихо. Иногда мне казалось, что если я вдруг исчезну, никто не заметит — разве что классный руководитель удивится, куда делся её любимый пример для подражания.

Я никогда не был гением — просто умел ловить слова на лету, как фокусник ловит монетки за ушами зрителей. Мог говорить о "Войне и мире" так, будто сам сидел в салоне Анны Павловны Шерер, хотя на самом деле читал лишь краткое содержание. Превращал урок химии в философский диспут, физику — в сценическую постановку. Они слушали. Кивали. Иногда даже восхищались.

Но когда звенел звонок, я оставался один на один с пустой тетрадью, где между строчками проглядывала правда: все эти слова были не мои. Я — лишь эхо, отражающее чужие мысли. Театр одного актёра, где зрители аплодируют, даже не подозревая, что за кулисами нет ничего. Только зеркало и моё отражение, которое с каждым днём становилось всё прозрачнее.

Долгие годы я оттачивал мастерство исчезновения у всех на глазах. И должен сказать — преуспел в этом. Пару раз меня действительно не было на парах, но все были уверены, что я там был.

Я настолько уверовал в свою способность исчезать и появляться по желанию, что однажды рискнул переночевать в кабинете. И знаете — сработало. Никто не спохватился, не бросился меня искать. А зачем? Ведь я же как обычно "пришёл" домой и "лёг" спать, потому что "неимоверно устал" на парах. Как обычно не поужинал. Как обычно утром встал раньше всех и "пошёл" учиться.

Кавычки стали моими лучшими друзьями — пока однажды не перестали закрываться.

Так я начал исчезать по-настоящему

Не физически — нет. Исчезало моё внутреннее "я", таяло, как бумага в кислоте. Чувство, что я кому-то что-то должен, пожирало меня изнутри, а моя убогая самооценка лишь подливала масла в этот огонь.

Часть 2

Тот самый день

Она вошла в аудиторию, когда я уже почти полностью исчез.

Это был четверг — день литературы, а в моей тетради уже три недели как кончились чернила. Я сидел на своём обычном месте у окна, где солнечные лучи выбеливали меня до прозрачности.

И вдруг дверь распахнулась так резко, что с доски осыпался мел.

От неё веяло холодком — редким спасением в этом богом забытом пекле. Она казалась ледяной прорубью, о которой мы могли только мечтать. Я даже не поднял головы. Зачем? Всё равно она сядет где угодно, только не рядом со мной. Лёд не может лежать под палящим солнцем.

Но едва эта мысль промелькнула у меня в голове, свет в окне перекрыла её тень.

Только тогда я взглянул на неё.

Голубые глаза — глубокие, как океан. Волосы, будто выгоревшие на солнце золотые нити.

— Ты не против? — спросила она.

Я что-то невнятно буркнул в ответ. Всё равно меня нет.

Но она села рядом.

В какой-то момент урока она заговорила со мной, но я уже был в «лимбо» — где-то между телом и пустотой. Я много читал об этом состоянии и научился входить в него сам. Там не было ни гимназии, ни чужих ожиданий, ни этого вечного чувства, будто я — всего лишь номер в бюрократической машине. Там я мог быть кем угодно.

И я ушёл туда с головой, даже не думая возвращаться.

Но вдруг — голос. Мелодичный, настойчивый.

Зачем?

Я не хотел выходить. Но что-то заставило.

— Пойдём, ты уснул. Урок кончился, — сказала она, и её голос прозвучал как щелчок пальцами перед лицом сомнамбулы.

Не хочу. Не вижу смысла идти дальше, — пронеслось у меня в голове.

Но вслух я сказал:

— Конечно пойду. С условием, что ты снова сядешь рядом.

Знаете, когда вас бьют — вы чувствуете боль. Когда хвалят — гордость. Когда ругают — вину.

А это… это было что-то новое.

Как будто в моё почти остывшее сердце подложили древесину, пропитанную бензином, и тлеющий уголёк внезапно вспыхнул.

На следующем уроке мы снова сидели вместе.

И я больше не хотел уходить в лимб.

Её глаз оказалось достаточно, чтобы понять: лимб — всего лишь побег. А здесь, рядом с ней, я вдруг начал проявляться.

Меня впервые за месяцы спросили о чём-то, чего я не знал. Но вместо привычной паники я просто рассказал о книге, которую прочёл на досуге.

И все остались довольны.

Часть 3

Неизвестное чувство

Прошёл день. Или два. А может, все двадцать — с тех пор, как она появилась.

Не скажу, что её красота или ум поразили меня с первого взгляда. Но что-то в ней цепляло. До сих пор не могу понять, что именно. Только знаю: с той минуты она осталась в каждой трещине моей разбитой души.

Потом во мне что-то щёлкнуло.

Сначала — просто симпатия. Потом — дружеская привязанность. А затем…

Я влюбился.

Мы хорошо общались, и всё было прекрасно.

До того дня…

Часть 4

Необъяснимый бог

Я встретил его в тот период, когда моя внутренняя тишина стала почти осязаемой. Он не ворвался в мою жизнь — он проявился в ней, как четкий контур на затуманенном стекле.

Мы учились на одной параллели, регулярно пересекаясь на «Часах гражданской ответственности» — тех самых обязательных лекциях, где голоса кураторов сливались в монотонный гул, призывающий к продуктивности. Он сидел через два ряда от меня. Обычный парень. Льняные волосы, внимательный взгляд. Но в нем было то, чего не хватало остальным: он не казался деталью механизма. Он выглядел как его оператор.

Стали общаться. Сначала — скупые комментарии после занятий, затем — прогулки в том самом «закутке», тридцатиминутном квадрате безопасности, утыканном камерами. Именно там, под прицелом объективов, которые система считала гарантией порядка, он стал для меня кем-то вроде божества. Не того, что творит миры, а того, что объясняет их устройство.

— Ты когда-нибудь задумывался, — спрашивал он, глядя не на меня, а на ровную линию горизонта, очерченную забором, — кто мы в этой таблице?

— Ученики. Граждане. Погрешность, — отвечал я, привычно перебирая заготовленные смыслы.

— Нет, — он улыбался, и в этой улыбке было больше знания, чем во всех методичках гимназии. — Мы — запросы. Каждый наш вздох, каждый шаг — это запрос в систему. И она отвечает нам комфортом, безопасностью, едой... Но забирает право на тишину.

В те минуты, наедине с ним, я впервые начал задавать вопросы, которые раньше боялся даже сформулировать.

«Зачем мы здесь, если траектория уже вычислена?»

«Остановится ли эта огромная бюрократическая машина, если один из нас просто… перестанет передавать сигнал?»

«Чувствует ли система боль, когда удаляет "битый" файл человеческой судьбы?»