Ким Тёрн – Я иду искать (страница 8)

Я поднимаюсь на ноги из уже остывшей воды и перебираюсь через бортик ванны. Кожа покрывается мурашками, холод моментально возвращает в реальность. Меня на секунду посещает мысль не сушить волосы – сил почти нет. Но мозг вовремя напоминает о своём существовании в моей черепушке.

Капли, стекающие с прядей, будут оставлять за мной следы. А сегодня я не могу позволить себе быть такой заметной.

Когда волосы полностью высохли после сушки феном, я на всякий случай ещё и туго заматываю их в пучок, чтобы ничего не мешало. Холодный воздух от вентиляции щекочет шею, но я не обращаю внимания.

Прохожу в гардеробную и медленно шагаю между рядами одежды, прислушиваясь к скрипу пола. Нужно что-то удобное. Хватаю спортивные брюки и футболку, не удосуживаясь натянуть нижнее бельё – сейчас важнее не комфорт, а свобода движений.

– Чёрт, – вырывается из меня, когда я внезапно вспоминаю условия игры.

Если Мейсон найдёт меня… точнее, когда найдёт, он воспользуется моим телом.

Меня накрывает волна воспоминаний, и я начинаю задыхаться. Воздуха вдруг становится катастрофически мало, будто стены медленно сдвигаются. Я упираюсь ладонью в холодную стену и сгибаюсь пополам, пытаясь удержаться на ногах.

К горлу подкатывает плотный, болезненный ком. Он душит, не даёт ни вдохнуть нормально, ни закричать. Внутри всё сжимается, тело помнит то, что разум отчаянно пытается загнать поглубже.

Три года назад всё перевернулось за одну секунду. Прямо среди празднования моего дня рождения с подругами меня похитили. Смех, музыка, яркие огни – и вдруг удар по лицу, резкий, оглушающий, который отбросил мир на край сознания.

Меня запихнули в чужую машину. Страх мгновенно стал плотным, тянущимся клубком, который не отпускает до сих пор. И увезли туда, откуда я чудом выбралась живой, оставив за собой часть себя. Каждый угол, каждый звук там до сих пор живёт во мне, как тихий шёпот угрозы, готовый всплыть в любой момент.

Меня держали в плену всего пару недель, но они тянулись как вечность. Каждый день растягивался, наполнялся тяжёлым ожиданием, холодом и безнадёжностью. Стены казались живыми, шептали мне, что выхода нет, что никто не придёт.

Они требовали выкуп у отца. Только и не догадывались, что шантажируют не тем. Вместо того чтобы спасать единственную дочь, дорогой папочка продолжал торговаться с похитителями, будто речь шла о покупке мебели, а не о жизни человека. Каждое его слово, каждый глухой телефонный звонок становились ножом, вонзающимся в уже и так дрожащую душу. Я ощущала безмолвное предательство, которое давило сильнее любых замков и верёвок.

Когда он отказал им платить в первый раз, меня лишили еды. Просто вычеркнули её из моей жизни. День сменялся ночью, тело слабело, желудок скручивало болезненными спазмами, а в голове оставалась одна мысль – выжить. Спустя три дня голодовки один из них включил камеру. Меня снимали крупно, без жалости, ловя каждый дрожащий вдох, каждое помутнение в глазах. Видео отправили родителям с холодным, почти насмешливым посылом: смотрите, как мучается ваша дочь.

Но отец отказал и тогда.

За это меня сильно избили. Не быстро и не в ярости – методично, с пугающим спокойствием. Я упала на ледяной бетонный пол и больше не смогла подняться. Тело не слушалось. Я лежала и обессиленно смотрела, как по серому бетону медленно растекалась моя собственная кровь. Тёплая, тёмная. И именно тогда до меня дошло: даже если бы я умерла там, он всё равно продолжил бы торговаться.

После третьего отказа меня вдруг выпустили. Просто вывели, развязали, вытолкнули вперёд. Я была настолько измождена, что позволила себе поверить – это конец, меня отпускают. Эта мысль была слабой, хрупкой, но я вцепилась в неё, как в последнюю соломинку.

Правда оказалась куда страшнее. Главарь банды просто понял, что я не нужна своей семье. Осознал это с холодной ясностью, без эмоций. И тогда решил попользоваться мной напоследок – как вещью, которая всё равно скоро станет мусором. Перед тем как избавиться окончательно.

В тот момент умерло что-то важное. Не тело – оно ещё цеплялось за жизнь. Умерла вера в то, что за мной кто-то придёт. Что я для кого-то всё ещё имею значение.

Он брал меня силой по несколько раз в день. Моё тело перестало быть моим, стало чем‑то, что используют и отбрасывают обратно на пол. Кормил меня объедками со своего стола только тогда, когда я переставала сопротивляться. Это было не милосердие, а дрессировка.

Он делал это на глазах у своих подчинённых. Я чувствовала их взгляды кожей: липкие, жадные, раздевающие сильнее любых рук. Они молчали, иногда усмехались, иногда просто смотрели, как смотрят на чужую боль, которая их не касается.

Я училась не кричать. Не потому, что стало не больно, а потому что каждый звук делал хуже. В те моменты я исчезала внутри себя, оставляя им пустую оболочку. И только это, кажется, тогда и спасло мне жизнь.

В один из таких разов, когда я смиренно лежала грудью на столе, уже почти не чувствуя себя живой, в дом вдруг вломились. Резко, с грохотом, как вторжение из другого мира. По татуировкам на кистях я сразу поняла – это люди из клана Рэйфордов.

Они не задавали вопросов и не тратили слов. Всё произошло слишком быстро. Выстрелы, крики, запах пороха, который мгновенно забил лёгкие. Когда пуля настигла моего мучителя, он обмяк и всем своим весом рухнул на меня. Я не смогла даже оттолкнуть его – сил не осталось.

По моей спине потекла тёплая, вязкая жидкость. Я тогда не сразу поняла, что это кровь. Просто лежала, придавленная чужим телом, и думала о странной, пугающей вещи: если это и есть спасение, то почему мне всё ещё так страшно.

– Эту куда? – спросил кто-то.

– Отдадим её отцу. Пусть сам решает, – ответил ему другой, скинул с меня мёртвое тело и запрокинул через плечо.

Меня вынесли на улицу раздетую, измазанную в чужой крови. Холодный воздух резанул кожу, но я почти ничего не почувствовала. Мне было плевать, смотрел ли на меня кто‑то из них, отворачивались ли, перешёптывались. В тот момент стыд уже умер. Осталась только пустота.

Мне хотелось одного – чтобы жизнь наконец покинула моё тело. Не было ни сил, ни желания цепляться за неё дальше. Я медленно теряла сознание, и мир вокруг расплывался, глох, будто меня затягивало под воду.

Последнее, что я видела, – как языки пламени жадно пожирали мою тюрьму. Огонь облизывал стены, взбирался вверх, превращая всё в раскалённый ад. И тогда, сквозь мутнеющее сознание, мелькнула мысль, от которой стало по‑настоящему страшно: лучше бы я осталась там.

Очнулась я уже в собственной спальне. Одетая, отмытая, аккуратно накрытая одеялом, будто так можно было стереть всё, что со мной сделали. Комната казалась чужой – слишком чистой, слишком знакомой, не моей.

Я услышала всхлип и медленно открыла глаза. В углу сидела мама. Лицо осунувшееся, глаза красные, опухшие, будто она плакала, не переставая, несколько дней подряд. Вид у неё был такой, словно это её только что вытащили из-под обломков.

Когда она поняла, что я очнулась, сорвалась с места. Подбежала и крепко обняла меня, слишком крепко, почти болезненно, словно боялась, что я снова исчезну. Я чувствовала её дрожь, горячие слёзы на своей шее, но в то же время не чувствовала ничего внутри. Ни облегчения. Ни радости.

Я вернулась домой.

Но домой ли?

– Прости, милая, мне так жаль, – её слова чередовались с рванными всхлипами. – Мы ничего не могли сделать.

– Вы могли заплатить, – собрав последние силы, выдавила из себя я.

– Папа сказал, что даже если мы заплатим, тебя всё равно не отпустят.

– А где он сам? – поинтересовалась я.

– Отъехал. Нужно всё уладить после того, что случилось.

– Скажи честно, – попросила я маму, от чего та сразу напряглась. – Он убил тех людей из-за меня? Или потому что они посмели перейти ему дорогу?

Мама начала рыдать так сильно, что ответ я поняла без слов.

Как потом выяснилось, помощь, которую оказал моей семье мистер Рэйфорд, имела свою цену. Никакой благотворительности. Никакого сострадания. Плата была озвучена спокойно и деловито – мой брак с его сыном, когда Мейсону исполнится двадцать восемь.

Именно в этом возрасте сыновья глав кланов официально вступают в семейный бизнес, получая полные права и власть. Для них это традиция. Для меня – приговор, отложенный во времени.

Оба отца были довольны. Они говорили о выгоде, влиянии, силе, будто обсуждали слияние компаний, а не судьбу живого человека. Два сильных клана должны были объединиться.
 А я… я снова стала разменной монетой. Только на этот раз – чисто вымытой, аккуратно упакованной и официально предназначенной к передаче.

И я даже не пыталась сопротивляться. С Мейсоном мы учились в одной частной школе, хотя он был на пять классов старше. Тогда я впервые заметила его и сразу поняла, что он другой.

В его взгляде было что-то холодное и одновременно притягательное, что-то, что с годами только усиливало моё влечение. Он будто жил в своей собственной тени, а я хотела туда заглянуть, несмотря на предупреждения разума. Даже тогда, в школьных коридорах, я чувствовала, что он способен сломать всё вокруг – и меня тоже. И всё равно хотелось идти к нему.

А в мои девятнадцать мы встретились снова на одном мероприятии. День рождения какого‑то криминального авторитета, шум, музыка, звон бокалов. И тут он – такой же статный, как я помнила, словно вырос из собственной тени.