Ким Селихов – Необъявленная война: Записки афганского разведчика (страница 51)
Первым из-за брезентовой занавески появился Махаммад. Лицо у адъютанта было, как всегда, мрачное, без тени улыбки, глаза жестокие, как у рыси. Поднял руку, сразу тишина наступила. Головы вперед подались, шеи вытянулись.
— Все группы в сборе? — спросил толпу суровый адъютант.
— Все, все, — сразу отвечало несколько голосов.
— Вот и отлично… — заключил Махаммад. — Время подошло, поговорим по душам. И, пожалуйста, без всякого шума, чтобы тихо у меня было. Все вы окружены войсками народной армии, сопротивление бесполезно! — Кашлянул в кулак, сказал громко, как только мог. — Слово имеет представитель Революционного совета республики рафик Ахмад!
Это была та минута, которой больше всего опасались разведчики, минута, за которой грянет гром, обрушится шквал смертельного огня, схватятся друг с другом люди, кровь, стоны, в действие вступят регулярные части генерала Толхани. Или скажется большая политическая работа, которую несколько месяцев вели разведчики еще там, в учебном лагере под Пешаваром? Настал час, на одну чашу весов положен обнаженный меч врага, на другую — слово революции. Всю ночь он думал об этом слове. Подполковнику Ахмаду Хану поручили сказать, не таясь, во весь голос правду. Курил одну папиросу за другой, пытался писать на бумаге и тут же рвал на мелкие куски… Где найти это слово, чтобы остановить братоубийственную войну, оправдание которой, кощунствуя, враги пытаются найти в Коране.
— А ты скажи им слова из святой книги, о которых умалчивают наши недруги, — это советует мулла Хабибула. Он тоже волнуется, не спит, просит на коленях Аллаха, чтобы день грядущий завершился не боем, а миром, не пролилась понапрасну мусульманская кровь. — Скажи, они поверят, они поймут настоящие слова Аллаха. Вот, послушай! — И сложив молитвенно руки на груди, торжественно провозглашает: — «О люди! Пришла к вам истина от вашего господа: и кто идет прямым путем, тот идет прямо для своей души, а кто заблудился, тот заблудился во вред ей; и я не поручитель за вас». Ну как, нашел я для тебя верное слово? — спрашивает он у Ахмада.
— Слово Аллаха больше подходит мулле. Мне нужно другое, свое, простое и понятное всем…
И нашел его, когда увидел тысячи испуганных, любопытных, злых и добрых глаз крестьянских парней, что судорожно уцепились за стволы автоматов и винтовок, но не подняли их, не направили в сторону Ахмада.
— Я так скажу… Довольно, уважаемые, убивать друг друга. Весна идет… Земля по вашим рукам истосковалась… Пора сеять. Амнистия будет для всех, кто сам, добровольно сложит оружие…
Неожиданно полоснули короткие две-три автоматные очереди. Толпа ахнула. Кто наземь свалился, кто, пригибая головы, за камнями прячется, и все затворы дергают.
— Прекратить панику! — гаркнул строго, по-командирски Махаммад. — Не дурить с оружием! Что там у вас в задних рядах произошло?
— Да ничего особенного, — отвечает Мургаб, белая чалма съехала набок, в больших руках автомат, словно детская игрушка. — Так… Кое-кого успокоили, чтоб нам не мешали к своим домой вернуться… Уж извините, так вот у нас получилось… успокоили…
— И правильно сделали! — сказал Ахмад.
Стащил с головы каракулевую шапчонку, вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб, как бы извиняясь сказал:
— Ну и жара нынче, парни… Солнце припекает… Скоро миндаль с яблонями цвести начнут. А чуете, как травами в воздухе пахнет, — и стал принюхиваться, да так комично, что не удержалась толпа, прыснула от смеха, загоготала во все глотки, оттаяла, сняла грех с души.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Самолет совершил мягкую посадку, подрулил к аэровокзалу, утихли мощные турбины. Сейчас подадут трап, и я дома. Брошусь на раскаленный от летнего пекла бетон, прижмусь сердцем и обниму тебя, моя родная земля… Не надо мне никаких пышных встреч, цветов и машин. Пешком, босиком хочу идти в свой город навстречу людям, вечно занятым, суетливым, спешащим неизвестно куда. Возьму вот и крикну во весь голос:
— Остановитесь, люди! Не торопитесь, не мельтешите попусту на белом свете. Смотрите, какое огромное солнце над вашими головами. А там, где я был, на краю обрыва, одна темнота. Ловите в руки золотые лучи, радуйтесь встрече друг с другом, наслаждайтесь жизнью на земле! Люди! Я вас очень прошу, будьте людьми!
Но все, что может позволить себе афганский гражданин на своей родине, не дозволено иностранному гостю. Господин Салех, представитель известной фирмы соседнего государства, прибыл для переговоров с местными деловыми кругами, и ему надлежит вести себя строго по установленному протоколу.
— Ну разреши хотя бы домой заглянуть. Ведь я так давно не виделся со своими стариками! — прошу я Ахмада.
— Да пойми же ты, не могу я этого сделать. Не имею права. Борьба продолжается, надо еще потерпеть.
Он сказал и тогда то же самое при нашей встрече в этом чертовом ущелье Кара-Чар:
— Надо еще потерпеть.
Центр не счел нужным выводить меня из игры с окончанием операции «Икс-81». Ахмад позаботился, чтобы я имел абсолютно надежное алиби, и дал по этому поводу соответствующие указания своим помощникам. Каково же было мое удивление, когда один из них оказался не кто иной, как сам адъютант Бури — Махаммад. Именно ему и было поручено арестовать нас вместе с Абдулой перед началом операции. Указав кивком головы в нашу сторону, Махаммад сказал отрывисто и грозно:
— Взять мерзавцев!
В один миг, на глазах растерявшихся и ничего еще толком не понимающих членов штаба, нас с Бури схватили быстрые ребята из отряда Рахима и крепко повязали веревками. Для меня это было полной неожиданностью, что Махаммад наш человек, такой же разведчик, как и я, выполняющий определенную роль в операции «Икс-81». Это был тот самый Угрюмый, который держал постоянную связь в эфире с центром в Кабуле, сообщал ценные сведения и, в меру своих возможностей, оберегал меня от различных неожиданностей. Махаммад рассеял все подозрения Бури, которые у него возникли по отношению к господину Салеху в связи с участием Джамили в операции против лаборатории профессора Адины Муртазы… По приказу своего шефа Махаммад тайно от меня вызвал из Брюсселя Гульпачу и учинил допрос с пристрастием. С легким сердцем доложил потом Бури, что личный секретарь полностью подтверждает непричастность ее хозяина к событиям, разыгравшимся вокруг лаборатории профессора Муртазы. Господин Салех давно порвал всякие интимные связи с Джамилей, и поэтому возникшие подозрения можно считать просто недоразумением.
— А все же возьму я его в поход. Там и учиним еще одну проверочку. Подумаем, как это лучше все организовать на родной земле.
А организовывать Абдуле ничего не пришлось. Лучше проверки не бывает. Мы лежим рядом друг с другом, связанные по рукам и ногам. Бури попытался что-то крикнуть, подать голос, да не может. Напала икота, лицо посинело, глаза из орбит лезут. Еще бы, самый верный человек, адъютант, которому доверял все тайны, оказался злейшим врагом Бури. В его штабе работал опытный разведчик, который держал под контролем каждый шаг Абдулы и его окружения. Здесь, в ущелье Кара-Чар, ему было поручено разоружить без кровопролития все стянутые в кулак банды Абдулы Бури, общей численностью более тысячи человек. Созданная им разветвленная сеть агитаторов в каждом отряде мятежников сработала четко и без осечки. Люди Бури сдавали оружие, у тех же, кто пытался оказывать сопротивление, оружие отбирали силой. Их так же, как и нас с Бури, вязали и бросали в тюремную пещеру, подготовленную заранее предусмотрительным подполковником Сарваром. У меня оказалось очень много свидетелей, что в трудные минуты для лидера партии «Шамшари ислами» господина Абдулы Бури я был с ним рядом, как верный соратник и преданный друг. А бежал из Пули-Чархи я уже потом с группой заключенных. Так было надо, так было предусмотрено планом новой операции в тылу врага.
— Ахмад, ну будь же другом, разреши хоть одним глазком взглянуть на своих, — снова прошу я своего начальника, теперь уже полковника Ахмада Хана. Он на меня не смотрит, рассматривает что-то на ветке чинары, которая заглядывает к нему в окно. Потом не спеша гасит свою сигарету в пепельнице, встает из-за рабочего стола.
— Ну что ж, если только одним глазком… Только одним глазком, — наконец разрешает Ахмад.
…И вот я вижу своего дядюшку Фатеха. Он сидит на пустом ящике у входа в нашу мастерскую. Покосилась набок, выцвела красками некогда солидная вывеска «Лучшие мастера-жестянщики Кабула Фатех и Салех. Ремонт машин с гарантией!!!». Мимо старого жестянщика проносятся автомашины, не сигналят, не просят выпрямить согнутое крыло или запаять разбитый радиатор. С машинами все в порядке, и вот дядюшке Фатеху не везет, обошла его, видать, сегодня удача, выдался безденежный день, как у нас с ним часто бывало. Еще больше сгорбили годы его спину, сидит, отрешенный от всего мира. Подойти бы сейчас к нему, броситься в объятия, рассказать о себе, как есть. Не с позором, а с радостью я пришел к тебе, дядя Фатех, могу честно смотреть в глаза людям. И, если уж так хочется, не прячь в темный угол мастерской мою фотографию, прилепи ее на самом видном месте, пусть все знают, что это портрет не преступника, не предателя своего народа, а уважаемого в стране человека. Только повремени немного, дождись моего возвращения на родину. Не один переступлю я порог нашего дома. У тебя и у тетушки Анахиты есть теперь дорогой, шаловливый человечек на земле, маленькое чудо по имени Джамиля. Вас мы не обидим, свадьбу с Гульпачой еще не играли, отложили до возвращения в Кабул. Так что быть еще пиру горой, веселой песне и музыке.