Ким Робинсон – Марсиане (страница 46)

На следующий день, однако, когда они шли в упряжи, Стефан, который тащится позади него, признается:

– Ладно, Роджер, я понимаю, почему ты все это так любишь. Это так возвышенно, честно. Именно такое, как надо, – чистый ландшафт, чистая природа. Но… – Он делает еще несколько шагов, пока Роджер и Айлин, ступая рядом, ждут, что он продолжит. – Но на Марсе есть жизнь. И мне кажется, тебе не нужно, чтобы вся планета была вот такой. Это будет здесь всегда. Атмосфера никогда так не поднимется, поэтому все это останется. А мир, что внизу, со всей своей жизнью… он прекрасен.

«Прекрасный и возвышенный, – думает Роджер. – Очередная двойственность».

– А что, если прекрасное нужно нам больше, чем возвышенное? – заключает Стефан.

Они шагают дальше. Айлин смотрит на умолкшего Роджера. Он не может придумать, что сказать. Она улыбается.

– Если Марс может меняться, значит, сможешь и ты.

«Глубокая сосредоточенность на себе в окружении такой бесплодной величественности, боже мой! Можете себе такое представить?»

В ту ночь Роджер разыскивает Айлин и со странным рвением занимается с ней любовью, а когда все заканчивается, он вдруг начинает плакать, сам не зная почему, а она прижимает его голову к груди, пока он не отворачивается и не засыпает.

Следующий день они идут по все более и более покатому склону, который, как постоянно кажется, будто бы выпячивается из горизонта над ними, и после обеда достигают уплощенной земли. Еще час пути – и они оказываются у стены кальдеры. Они покорили Олимп.

Они заглядывают в кальдеру. Она представляет собой гигантскую бурую равнину, окруженную стеной. Внутри утесы поменьше опускаются к провальным кратерам, а затем тянутся уступами к круглой равнине с круглыми углублениями, накладывающимися друг на друга. Небо почти черное – видно звезды и Юпитер. А высокая вечерняя звезда – это, наверное, Земля. Плотный голубой слой атмосферы начинается как раз под ними, поэтому получается, что они стоят на широком острове посреди голубого слоя, венчаемого куполом черного неба. Небо, кальдера, каменная изоляция. Миллион оттенков коричневого, бронзового, красного, ржавого. Планета Марс.

Недалеко от них у края видны развалины тибетского буддийского монастыря. Когда Роджер их замечает, у него отвисает челюсть. Коричневое основное здание, судя по всему, выдолблено из квадратного валуна размером с крупный дом, из которого вынули бо́льшую часть объема. Когда монастырь действовал, он, вероятно, был герметичен и имел воздушные шлюзы в дверных проемах и глухие окна. Сейчас же окон нет, а в примыкающих к нему второстепенных зданиях проломлены стены и крыши, так что они стоят открытые к черному небу. Вдоль края от них тянется каменная стена высотой по грудь, на тонких столбиках остаются цветные молитвенные барабаны и флажки. Барабаны медленно крутятся под легким воздействием стратосферы, флажки вяло развеваются.

– По площади кальдера примерно равна Люксембургу.

– Да ладно тебе!

– Серьезно.

Наконец впечатляется и Мари. Она подходит к молитвенной стене, смотрит на кальдеру, одной рукой касается барабана и время от времени задумчиво его вращает.

– Бодрящий видок, а?

Нужно несколько дней, чтобы обогнуть кальдеру и дойти до железнодорожной станции, поэтому они разбивают лагерь у брошенного монастыря, и к громаде из бурого камня присоединяется большой гриб из прозрачного пластика, набитый всякими разноцветными предметами.

В конце дня они бродят вокруг, тихонько переговариваясь над обрывами или просто всматриваясь в тенистую кальдеру. Некоторые из круглых скал внутри нее выглядят вполне пригодными для альпинизма.

Солнце вот-вот отправится к ободу на западе, и огромные яркие полосы пронзают темно-синее небо, придавая вершине жутковатое косвенное освещение. Голоса на общей частоте звучат тихо и завороженно, а вскоре и смолкают совсем.

Роджер сжимает руку Айлин, а затем отходит. Под ногами у него черная земля – камень, рассыпавшийся на миллионы частиц, будто боги били по нему молотами целые эоны. Ничего, кроме камней. Он отключается от общей частоты. Закат уже почти начался. У горизонта огромные лавандовые просветы пронзают сиреневую мглу, а вверху в черноте сверкают звезды. Тени тянутся отовсюду в бесконечность. Солнце, ярко-бронзовая монета, растет вширь и сплющивается, медленно опускаясь к горизонту. Роджер обходит по кругу монастырь. Западные стены ловят последние отсветы солнца и отбрасывают теплое оранжевое зарево на разрушенные здания. Роджер бредет вдоль молитвенной стены, ставит на место выпавший камень. Барабаны еще крутятся – наверное, из какой-то легкой древесины, думает он. Цилиндры с большими черными глазами и рукописными надписями, раскрашенные красками – белыми, красными, желтыми, – но все то тут, то там надколотое. Роджер вглядывается в пару мужественных раскосых глаз, медленно вращает барабан и чувствует легкое головокружение. Мир везде. Даже здесь. Сплющенное солнце садится на западный обод кальдеры. Слабый порыв ветра поднимает длинное знамя, неспешно колышет его в темно-оранжевом воздухе…

– Ладно! – говорит Роджер, вращает барабан со всей силы и, шатаясь, отходит, пытаясь постичь все, что его окружает. – Ладно! Ладно. Сдаюсь. Я принимаю.

Он утирает красную пыль со стекла своего забрала и вспоминает птичку, выбравшуюся из дымчатого льда.

Новое создание ступает на твердь зеленого Марса.

X. Артур Стернбах открывает крученую подачу

Это был высокий и худенький марсианский ребенок, к тому же стеснительный и сутулый. И неуклюжий, как щенок. Зачем его ставили на третью базу – понятия не имею. Сам я играл шорт-стопа [39], несмотря на то, что был левшой и не мог принимать граундеры [40]. Но я американец, поэтому играл где играл. Вот что значит учиться бейсболу по видео. Некоторые вещи настолько очевидны, что о них никто даже не упоминает. Например, что шорт-стопом никогда нельзя ставить левшу. Но на Марсе все будто начиналось заново. Некоторые здесь обожали бейсбол и заказывали снаряжение и устраивали поля – и это было все, что им нужно.

Так что мы, я и этот Грегор, топтали левую сторону этого внутреннего поля. Он казался таким юным на вид, что я даже спросил, сколько ему лет. Он ответил, что восемь, и я подумал: «Боже, ну не настолько же!», но понял, что он, конечно, имел в виду марсианские годы, то есть ему было лет шестнадцать-семнадцать, хотя он выглядел младше. Недавно он переехал откуда-то на Аргир и жил в одном из местных домов своего кооператива с родственниками или друзьями – точно я никогда этого не знал, – но мне казался довольно одиноким. Он никогда не упускал возможности поиграть, даже если был худшим в своей команде, пусть даже его явно раздражали собственные ошибки и ауты. Я не понимал, зачем он вообще играл. И еще эта его застенчивость, и сутулость, и угри, и спотыкания о собственные ноги, румянец, бормотание – он являл собой классический случай.

Вдобавок ко всему его родным языком был не английский, а то ли армянский, то ли моравский [41] или что-то в этом роде. На этом языке больше не говорил никто, за исключением одной пожилой супружеской пары в его кооперативе. Поэтому он мямлил на чем-то, что на Марсе сходило за английский, и иногда даже использовал переводной автомат, но чаще старался просто избегать ситуаций, в которых нужно было говорить. И делал ошибку за ошибкой. Мы, наверное, представляли собой то еще зрелище: я доставал ему примерно до пояса, и мы оба пропускали граундеры, будто показывая какое-то магическое шоу. Либо же сшибали их и бежали вслед, а потом отправляли мячи за пределы первой базы. Ауты получались у нас очень редко. Это могло быть заметно, но у других выходило точно так же. На Марсе в бейсболе зарабатывалось много очков.

Но все равно это была чудесная игра. Она будто происходила во сне. Во-первых, когда играешь на равнине вроде Аргира, до горизонта всего три мили, а не шесть. Тому, кто привык к Земле, это здорово бросалось в глаза. Во-вторых, внутреннее поле было совсем чуть-чуть больше обычного, зато дальнее – просто огромным. На стадионе моей команды было девятьсот футов до середины ограждения, а вдоль линий фола – по семьсот. Если стоять на планке, забор казался зеленоватой линией вдалеке под сиреневым небом, почти у самого горизонта. Да, бейсбольное поле занимало почти все видимое пространство, и это было просто здорово.

Здесь играли в четыре аутфилдера [42], как в софтболе [43], но все равно промежутки между игроками оставались широкими. Воздух был почти таким же разреженным, как в базовом лагере Эвереста, а гравитация кое-как дотягивала только до 0,38. Поэтому, если четко ударить по мячу, он улетает, как в гольфе. И даже при таких размерах поля в каждой игре бывало по много хоум-ранов [44]. А вот сухой счет в матче получался редко. По крайней мере, на моей памяти такого не случалось.

Я поехал туда после того, как взошел на гору Олимп, – чтобы помочь наладить работу нового института почвоведения, так как местные чувствовали, что самим им лучше не пытаться. Ведь у них не было ничего, кроме видеороликов. Поначалу я в свободное время лазил по горам Харит, но когда заинтересовался бейсболом, он стал занимать весь мой досуг. «Хорошо, я поиграю, – сказал я, когда у меня спросили. – Но тренировать не буду. Не люблю говорить людям, что им надо делать».