Ким Робинсон – Марсиане (страница 45)

– Слушайте, – выпаливает он. – Я только что связался с вершинной станцией и получил подтверждение. Над нами сейчас антициклон. Мы на высоте четырнадцать тысяч километров, но барометрическое давление достигает трехсот пятидесяти миллибар, потому что над склоном на этой неделе проходит большая масса воздуха. – Все молча глядят на него. Ганс спрашивает: – Понимаете, что это значит?

– Нет! – восклицают три голоса хором.

– Зона высокого давления, – пытается предположить Роджер.

– Ну, – подтверждает Ганс, – и его достаточно, чтобы дышать! Как раз впритык, но достаточно, вот как! И конечно, этого еще никто не делал – то есть на такой высоте. Никто не дышал здесь чистым марсианским воздухом.

– Да ладно тебе!

– Так что мы можем здесь и сейчас установить новый рекорд высоты! Это я и предлагаю сделать и приглашаю всех, кто захочет присоединиться.

– Так, погоди минутку, – говорит Айлин.

Но всем не терпится это сделать.

– Минутку, – повторяет Айлин. – Я не хочу, чтобы кто-либо снял шлем и свалился мне тут замертво. У меня заберут лицензию. Мы должны проделать все по старинке. А ты… – Она указывает на Стефана. – Тебе нельзя, я запрещаю.

Стефан громко и длительно протестует, но Айлин непреклонна, и Ганс с ней соглашается.

– От шока у тебя может снова возникнуть отек. Никому из нас не следует оставаться без шлема слишком долго. Но несколько минут, думаю, можно. Только дышите сквозь сетчатые маски, чтобы согреть воздух.

– А ты можешь смотреть и спасти нас, когда мы свалимся замертво, – подтрунивает Роджер над Стефаном.

– Черт! – отзывается Стефан. – Ну ладно. Валяйте.

Они собираются под шляпкой своего шатра, откуда Стефан, случись что, теоретически сможет затащить их внутрь. Ганс в последний раз проверяет свой барометр и кивает остальным. Они стоят неровным кругом, смотрят друг на друга. И принимаются отстегивать шлемы.

Роджер отстегивает свой первым – годы работы гидом по каньонам оставили свой след, который проявляется теперь во многих мелочах, – и снимает его с головы. Когда он ставит его на землю, то сразу чувствует холод и пульсацию в висках. Делает вдох – сухой лед. Он не позволяет себе дышать глубоко, боясь, что легкие слишком быстро охладятся и это их повредит. Обычное дыхание, думает он, вдох-выдох. Хотя рот Дугала закрыт сеткой, Роджер видит, что тот широко улыбается. Забавно, как это становится заметно лишь по верхней половине лица. У Роджера щиплет глаза, грудь мерзнет изнутри, он вдыхает морозный воздух, и все его чувства усиливаются с каждым новым вдохом. Контуры камешков в километре от него становятся острыми и четкими. Тысячи, тысячи контуров.

– Это как дышать веселящим газом! – радостно кричит Артур резким голосом. Он ухает, как маленький ребенок, и этот звук кажется странно далеким. Роджер делает небольшой круг по одеялу из ржавой лавы и пестрых лоскутов лишайника. Глубокая осознанность дыхательного процесса словно соединяет его разум со всем, что он видит вокруг. Он чувствует себя лишайником непонятной формы, который борется за жизнь, как и все остальное. В солнечном свете сверкает беспорядочное нагромождение камней.

– Давай построим тур, – предлагает он Дугалу и слышит свой голос каким-то неправильным.

Они медленно проходят от камня к камню, поднимая их и складывая в кучу. С каждым вдохом Роджер ощущает всю свою грудную клетку изнутри. Остальные смотрят ясными глазами и шмыгают носом, погруженные в собственные раздумья. Роджер смотрит на свои руки, и те сквозь воздух кажутся нечеткими. Лицо Дугала порозовело и напоминает цветы смолевки. Каждый камешек – это кусочек Марса, и, собирая их, Роджер словно парит по воздуху, а вулкан кажется все больше и больше, пока наконец не предстает в натуральную величину. Стефан ходит среди них, ухмыляясь в своем шлеме и держась за него обеими руками. Так проходит десять минут. Тур еще не сложен, но они могут закончить завтра.

– Я сделаю сегодня вечером бутылочку с посланием! – радостно сипит Дугал. – И мы все что-то напишем.

Стефан начинает собирать всех в шатер.

– Ужасно холодно! – говорит Роджер, все еще осматриваясь вокруг, будто впервые все это видит.

Они с Дугалом – последние, кто заходят. Они пожимают друг другу руки.

– Бодряще, а? – кивает Роджер. – Воздух отличный.

Но воздух – лишь часть всего остального. Часть мира, а не планеты. Верно?

– Верно, – говорит Роджер, глядя сквозь стенку шатра на бесконечный склон горы.

Ту ночь они снова отмечают с шампанским, и, пока они теряют голову, вечеринка набирает обороты. Мари пытается взобраться по внутренней стене шатра, хватаясь руками за мягкий материал, и многократно падает на пол. Дугал жонглирует ботинками. Артур склоняет всех бороться на руках и выигрывает так быстро, что они решают, что он хитрит, и аннулируют все его победы. Роджер травит правительственные шуточки («Сколько министров нужно, чтобы налить чашку кофе?»), и заводит долгую и подвижную игру в ложечки. Они с Айлин играют в паре и при нырянии за ложечками падают друг на друга. Позднее, когда все сидят вокруг обогревателя и распевают песни, она сидит рядом с ним и прижимаются ногами и плечами. Детские шалости, знакомые и приятные – даже для тех, кто совсем не помнит своего детства.

И когда все ушли той ночью спать в свои уголки по периметру круглого пола шатра, все мысли Роджера заняты Айлин. Он вспоминает, как обтирал ей спину тем утром. Ее игривость этим вечером. Восхождение в бурю. Длинные ночи, проведенные вместе в шатрах. И далекое прошлое возвращается вновь – его дурацкая неконтролируемая память рисует ему образы времен, ушедших так давно, что теперь они не должны ничего значить… но они значат. В конце того похода тоже так было. Она проскользнула в его спальню и запрыгнула к нему! Тогда даже огороженные тонкими панелями они чувствовали себя менее уединенными, чем сейчас – в большом шатре с громким регулятором воздуха, где семь кроватей стоят одна от другой на приличном расстоянии и разделены перегородками – да, пусть прозрачными, но в шатре ведь было темно. Мягкий пол под ним – настолько удобный, что Мари называет его неудобным, – прогибается, когда он, Роджер, шевелится, но не распространяет колебания и не издает звуков. Короче говоря, он мог бы бесшумно прокрасться в ее кровать и лечь к ней так же, как она однажды легла к нему, и об этом бы никто не узнал. Это было бы по-честному, верно? Пусть и спустя почти двести лет. До конца восхождения не так много времени, а удача сопутствует смелым…

Он уже собирается пошевелиться, как вдруг Айлин оказывается подле него, трясет его за руку.

– У меня есть одна идея, – шепчет она ему на ухо.

А потом игриво добавляет:

– Может быть, я тебя и помню.

Они поднимаются еще выше и не видят больше ничего, кроме камней. Ни животных, ни растений, ни насекомых. Ни лишайников, ни снега. Все это осталось внизу, а они – так высоко на конусе вулкана, что становится трудно различить, где уступ сменяется лесами. В двухстах километрах позади и в пятидесяти внизу край уступа был виден лишь благодаря тому, что в том месте заканчивалось широкое снежное поле.

Однажды утром они просыпаются и обнаруживают слой облаков в нескольких километрах ниже по склону – тот словно обволакивает всю планету. Они стоят на краю огромного конического острова, еще больше, чем это море облаков. Облака кажутся белым изборожденным волнами океаном, вулкан – великой ржавой глыбой, небо – низким темно-фиолетовым сводом, и все имеет такой масштаб, что его едва ли возможно постичь. На востоке из моря облаков выпирает три широких пика – будто архипелаг, – три фарсидских вулкана стоящие в ряд, точно принцы перед королем Олимпом. Те вулканы, в пятнадцати тысячах километров от их группы, позволяют им чуть лучше понять необъятность видимого простора…

Камни здесь гладкие, как мрамор, будто равнина состоит из окаменелых мышц. Отдельные валуны и булыжники имеют жутковатый вид, словно на самом деле они – мусор, разбросанный олимпийскими богами. Ганс сильно отстает, увлекаясь их осмотром. Однажды, когда они замечают насыпь, тянущуюся вверх по горе, будто эскер [38] или Римская дорога, Ганс объясняет, что здесь протекала лавовая река, которая была тверже окружающего ее базальта, и после того, как тот выветрился, она осталась здесь. Используя ее как надземную дорогу, они проходят по ней целый день.

Роджер начинает идти чуть быстрее, оставляет остальных с тележкой позади. В костюме и шлеме, на безжизненной поверхности Марса. Его захлестывают воспоминания, дыхание становится затрудненным и неровным. Это мое место, думает он. Этот совершенный ландшафт моей юности. Он еще остался. Его нельзя уничтожить. Он останется навсегда. Он осознает, что почти забыл, не как он выглядит, но каково это – находиться посреди этой нетронутой природы. Эта мысль – точно игла в его возбуждении, что росло с каждым шагом. Стефан и Айлин, которые, как и он, не были запряжены в тележку, догоняют его. Роджер замечает их и хмурит брови.

«Не хочу об этом говорить, – думает он. – Хочу побыть один».

Но Стефан уже рядом, потрясенный всем этим простором, целым миром неба и камней. Роджер не может сдержать улыбку.

А Айлин довольствуется лишь тем, что идет вместе с ним.