Ким Онсу – Планировщики (страница 58)

Рэсэн дважды выстрелил по машине, припаркованной прямо под лифтом. Полицейские и зеваки, находившиеся поблизости, бросились врассыпную. Рэсэн достал из сумки еще одну бутылку с горючим коктейлем и бросил ее на машину. Занялось пламя. В отеле напротив уже рассредоточились снайперы. Один – на крыше, один – в номере напротив лифта и один – на мосту. Он насчитал только трех, но где-то наверняка прячутся еще несколько. К площади подкатили машины телевизионщиков, повыскакивали операторы с камерами и устремились в самую гущу толпы, пробиваясь поближе к главной сенсации дня. Полицейский все надрывался в мегафон, пытаясь в чем-то убедить его. Рэсэн поднял взрывное устройство и показал толпе.

Внезапно рядом раздался смех. Рэсэн оглянулся: Хан все смеялся. Рэсэн покачал головой и выстрелил ему в левое бедро. Толпа внизу заволновалась сильнее. С полминуты Хан стонал. Потом заговорил:

– Кажется, ты желаешь стать очередным Чу. Но можем ли мы стать такими, как Чу? Знаешь, почему ты так ненавидишь меня? Да потому что мы похожи друг на друга, как близнецы. Ты злишься, потому что тот, кого ты больше всего ненавидишь, слишком похож на тебя самого. Но что с этим поделаешь? Такие уж мы с тобой уродились.

Хан понимал, что нарушает приказ Рэсэна молчать, понимал, что в наказание его ждет очередная пуля, но все же произнес это. Лицо было искажено болью, но он смеялся, и смех его был полон сарказма. Рэсэн направил на него револьвер.

– Почему это я похож на тебя?

– Но вот что мне действительно хотелось бы знать, так это кто из нас больше похож на Старого Енота. Как ты думаешь? Я или ты?

Он или Хан. Кто больше похож? Рэсэн опустил револьвер. Усмехнулся.

– Тогда как тебе сейчас мое лицо? – спросил он.

Хан перестал смеяться. Раздался выстрел. Рэсэн опустил голову: в его животе зияла рана. Рэсэн коснулся раны пальцем. Кровь была черной. Наверное, пуля прошла сквозь печень. Рэсэн хотел повернуться в ту сторону, откуда прилетела пуля, но тут вторая пробила его легкое. В голове вдруг раздалось журчание текущей воды. Холодной воды, пробирающейся меж валунами. В его памяти журчание всегда было связано с холодом. Но теперь подумалось, что холод – это не так уж и плохо. Стану камнем в этой речке, или мхом на камне, или бабочкой, присевшей на камень.

Рэсэн опустился на колени. И послал в пустоту только ему свойственную усмешку.

От автора. В лесу

Раз в году я покидаю дом, жену и на несколько месяцев уединяюсь в лесу. Как и прежде, я не могу писать, когда рядом жена и кошка. Может, оттого что дома слишком покойно? Там меня не тревожат звуки внешнего мира, рядом с женой я шучу, смеюсь и дурачусь. “Ты настоящий ребенок”, – говорит она мне. “Сама ты ребенок”, – бормочу я и отправляюсь в этот тихий лес, приют оленей и бурундуков.

Когда опускается темнота, я включаю лампу у окна, за которым сияет луна, сажусь за письменный стол. И начинаю писать истории. Иногда я выхожу из дома и брожу меж деревьев, отбрасывающих в лунном свете таинственные тени. Мне нравится суровая неприветливость этого леса, не призванного даровать утешение скорбным душам. Деревья, члены этой прекрасной лесной семьи, шелестом своим, всем обликом тихо нашептывают мне, уставшему и вечно к чему-то стремящемуся: “Послушай нас, какая нужда в стремлении, зачем кем-то быть?” Шепчут они, что быть самим собой, быть здесь и сейчас – этого вполне достаточно. Шелестят, что если разнообразие видов – это замысел Божий, то нет нужды стремиться делать то, что делают другие, или думать так, как думают другие. Вот тут мы все просто стоим, и ты постой с нами, просто постой…

И я просто стоял, и я стал частью этого чуґдного леса. Я молчу в нем, гуляю в нем, смотрю в нем на ночное небо и вспоминаю ушедшее. Вспоминаю тех, кто остался, и тех, кто ушел, вспоминаю счастливые времена и дни боли. И плачу. Когда я плачу, совсем один, в этом волшебном лесу, где в темноте мириадами любопытных глаза сияют светлячки, меня охватывает ощущение, что я особенный. Раз этот волшебный лес принял меня к себе, то, может, простил меня и полюбил меня снова. И я начинаю ясно видеть и то, что следует стряхнуть с себя, и то, чего я должен крепко держаться. В этом лесу ко мне приходит раскаяние за ложь самому себе, лес заставляет меня увидеть себя таким, какой есть, понять людей, которых я почему-то ненавидел. И это хорошо. Тут я снова смогу, пока не пришел мой смертный час, видеть твое лицо…

Я больше не верю, что добро и зло различаются, не верю в жесткую справедливость и очевидные истины. Я не верю свету мудрости, что окрашивает все в один цвет, не верю в дихотомию, не верю в острую, как нож, критику, не верю в эффектные афоризмы. Мне чужды любые ярлыки, что творят из кого-то законченного злодея. Все, кого я встречал в жизни, прятали в себе множество ликов, их точно не меньше, чем звезд во Вселенной, я не верю в то, что существует какая-то лакмусовая бумажка, которую можно приложить к человеку и понять, что он из себя представляет.

Человек слишком сложное и загадочное существо, как само мироздание. Все, кого я встречал, были сложны, и все, кого мне предстоит встретить, тоже будут полны загадок. А ведь так легко пройти мимо этой сложности и загадочности. В молодости я был горазд на необдуманные заявления, я критиковал, злился, ненавидел. И верил, что я-то прав.

Вот суровые деревья в этом лесу не склонны к категоричным заявлениям. Они не отворачиваются от тебя, не извращают и не искажают суть себе в угоду. Но они способны соединять сложное в нечто цельное. Этот лес не распахивает приветливо свои ворота, потому что он никогда не закрывал их. Отсюда и его суровость.

И снова ночь, я выключаю ноутбук. И привычно брожу по лесу. В такие часы я начинаю понимать тех, кто предпочитает одиночество, начинаю понимать, как это – любить, не отказываясь от одиночества. Я начинаю понимать, что у меня есть талант любить и есть талант тосковать по тому, кого люблю. Наверное, это все мои таланты. Но, возможно, их достаточно, чтобы писать истории. Когда-то я узнал, что, придумывая историю, ты постигаешь человека, я и сейчас так считаю. И я верю, что лучший способ понять человека – просто любить его. А теперь я знаю еще и то, что литература – это не ловкое жонглирование иронией, не погружение в словесные эксперименты, не оригинальность, это просто любовь к человеку. И хорошо. Этим знанием я обязан лесу. И у меня все еще достает сил для любви. И хорошо. Правда хорошо.

И этого достаточно. Бродя по лесу, надо еще больше окунаться в одиночество.