Ким Чжэхи – Остров грехов (страница 22)
«Неужели она открыта?»
Сонхо встал и направился к двери. Та и правда была открыта. Некоторое время повозившись, Сонхо с трудом, но все же смог ее закрыть. Видимо, полноценно сделать это было невозможно, поскольку замок оказался сломан. «Неужели я вчера спал с открытой дверью?» – промелькнуло в голове. Но это было неважно. Ценностей он с собой не брал, да и никто сюда не сунулся бы. И все же Сонхо чувствовал себя неуютно. Он постарался подавить неприятное ощущение. Ему хотелось думать о чем-нибудь другом.
Прозрение не даст погубить кошку.
Вспомнились слова Ё Тоюна за ужином.
Каждый раз сталкиваясь с самим словом «кошка» или глядя на бродячих кошек рядом с домом, он думал только об одном.
Именно это слово ассоциировалось у Сонхо с кошками. В пятом классе с ним учился редкостный хулиган. Звали его Хон Тхэги – и имя это он никогда бы не смог забыть.
Тхэги часто созывал ребят на пустырь возле школы. Разжигал огонь, раскладывал вокруг него камни так, чтобы пламя переросло в огромный костер, а затем выстраивал мальчишек в линию. Заставлял собирать бычки, которые там часто выбрасывали, и поджигать их, а если кто-то не хотел – впихивал в рот силой. По слухам, Тхэги в то время жил отдельно от матери, потому и демонстрировал всем свою жестокую натуру. Например, забирался в чужие дома и нападал на собак с ножницами, кромсая им уши, или разжигал огонь за горой, заставляя пожарных выезжать на вызов.
А однажды приключилось следующее. В тот день Тхэги, как обычно, позвал всех, и Сонхо побрел к пустырю. Одноклассники столпились вокруг умирающей кошки с распоротым животом. Оттуда вывалились красные внутренности. Зрелище было ужасное.
Вполне легко было догадаться, кто за этим стоял. Тем не менее Тхэги заявил:
– Придурки, знаете, зачем я вас позвал? Чтобы найти того, кто убил мою кошку!
Это была ложь. Едва ли кто-то из ребят осмелился бы на подобное, кроме него самого.
– Но мы же и так все понимаем, кто преступник. Никчемыш Хан Намги! А ну подошел сюда!
Никчемыш – ярлык Намги. Он был ниже и пухлее своих сверстников. Всегда очень тихий. Сидел в первых рядах, но за целый день не произносил ни слова. Намги прилип к Тхэги как жвачка. Он был простодушным ребенком, отчего его оказалось легко сделать изгоем и грушей для битья. Прозвище ему тоже придумал Тхэги.
– Слышь, Хан Намги, это же ты был? Ты ее убил? Я же сказал тебе подойти!
Он схватил брусок с торчащими гвоздями и поджег его на конце. Тхэги с дымящимся куском дерева в руках ни капли не походил на ребенка. Он выглядел как взрослый. Нет, лицо его было под стать лицу дьявола. Намги морщился, но волочил ноги. Помимо него, в ряд стояли еще пять мальчишек, но никто не мог вымолвить ни единого слова.
– Хан Намги, сюда подошел, кому говорю!
– Я… я не убивал…
– Что сказал?!
Отрицание лишь больше распалило гнев задиры.
– Вот придурок!
Хон Тхэги размахнулся и ударил Намги бруском. Мальчик упал. Со лба потекла кровь. Тхэги с силой наступил на ногу Намги – упал тот аккурат возле кошки.
– Эй, кого ждем? Бейте его!
Мальчишки окружили Намги и стали избивать его.
– Сволочь. Штаны снимайте!
Ребята замешкались. Обозленный Тхэги проревел:
– А ну снимайте! Живо!
Они понимали, что это неправильно, но страх перед Тхэги был сильнее. Один из мальчиков перевернул Намги на живот и стянул с него штаны. Тут раздался громкий свист.
– Эй, полиция! Бежим!
Должно быть, полицейские заметили дым вдалеке, когда патрулировали район. Все бросились наутек, а Сонхо на бегу обернулся, чтобы проверить, чем занят Намги. Тот все так же лежал на земле и пальцами гладил мертвую кошку.
По коже пробежали мурашки.
С тех пор именно слово «жалость» всплывало каждый раз, когда он думал о той мертвой кошке. В его голове постоянно мелькали дьявольские зрачки Хон Тхэги и наполненное бесконечной грустью лицо Хан Намги. Большинство детей из попавшего под снос и реновацию района воспитывались в неполной семье, да и родителей видели нечасто. Их характер черствел от нехватки заботы. При этом даже самые жестокие проявления школьного насилия на официальном уровне объявлялись детскими забавами, но хранились в строжайшем секрете. Хан Намги наверняка до сих пор помнит жестокость, которую ему пришлось пережить.
Послышался стук в дверь.
– Кто там?
– Это Ё Тоюн. Я боялся, что звонок в дверь наделает шума.
«А тут разве есть кому жалобу на шум подавать?» – подумал про себя Сонхо.
Он открыл дверь. Ё Тоюн в удобном тренировочном костюме продемонстрировал полиэтиленовый пакет с сожженным клочком бумаги, который они привезли из гостиницы «Себан».
– Я провел поверхностную графологическую экспертизу и могу сказать, что то странное письмо написал абсолютно другой человек. Для начала, в письме округлые буквы, вроде «о», наклонены влево, здесь же – в обратном направлении. Они абсолютно разного размера, к тому же в письме «о» приплюснутая, а в записке – идеально круглая. Два разных почерка. Кроме того, «ж» и «м» написаны по-разному.
Сонхо сравнил тексты – на лице его читалось согласие.
– Хорошо, – сказал он. – Тогда будем считать, что Ким Хичжин сама написала эту записку, а затем исчезла. Однако написана она могла быть под давлением, да и больший интерес вызывает личность того, кто поджег эту записку в бочке.
– Об этом я ничего не знаю. Это уже из расследования видно будет. Может, просто кто-то из родных приехал, навел порядок и уехал.
– Может, и так.
Ё Тоюн оглядел комнату.
– Полагаю, вы человек некурящий? Еще бы, ни разу с сигаретой вас не видел. Следователи с сигаретами и бутылками в руках – уже прошлый век, да? Все-таки при частом употреблении алкоголя развивается деменция и всякие другие болезни. И все же вам не хочется выпить, когда расследование никак не сдвигается с мертвой точки?
На самом деле бессмысленное бормотание соседа показалось Сонхо слегка обременительным, но в таком изолированном месте говорить ему было больше не с кем, так что он решил поддержать разговор, совсем ненадолго.
– И такое бывает, конечно.
– Кстати, помощник инспектора Ким, а кем вы в детстве хотели стать? Полицейским?
Сонхо не знал – в памяти это не сохранилось.
– Ничего на ум не приходит.
– А ведь днем, когда вы по памяти воспроизводили цитаты из «Восьми наставлений», упомянутые в письме, я подумал, что у вас феноменальная память. Неожиданно как-то.
– У меня хорошая кратковременная память, – покачал головой Сонхо. – Когда готовился к экзаменам на полицейского, я выучил все книги наизусть. Однако в детстве я ударился головой и забыл почти все, что было до этого. У меня остались какие-то фрагменты воспоминаний – отдельные кадры, будто кто-то пару раз щелкнул фотоаппаратом, и больше нет ничего. Но иногда… Случается нечто, что забыть невозможно.
Стоило замолчать – тут же вспомнилась смерть кошки, жестокость Хон Тхэги, бедный Хан Намги и слово «жалость».
– Ах вот как. А как вы ударились?
– Не знаю, об этом я тоже…
Кажется, он откуда-то упал тогда, но подробностей он не помнил. Хотя предположительное место происшествия все же вырисовывалось. Очнулся он с забинтованной головой в больничной палате с белыми стенами: мама с грустью наблюдала за ним, звала по имени. Глядя на маму, Сонхо провалился в глубокий сон. А когда снова пришел в себя, мама с папой с двух сторон крепко держали его за руки.
– Должно быть, из-за того, что вы ударились головой, ваши воспоминания исчезли. Что ж, вследствие травмы головы память вообще могла пропасть. Я раньше сильно интересовался медициной и немного изучил этот вопрос. Так вот, существует ретроградная амнезия, когда отсутствуют воспоминания до события, вызвавшего потерю памяти. Бывает и антероградная амнезия – когда исчезают воспоминания от точки помутнения сознания вплоть до полного выздоровления. У вас ретроградная. Еще, конечно, существует транзиторная глобальная амнезия, при которой из-за пережитого в какой-то момент ужаса дверь в воспоминания о нем закрывается совсем.
Произнося свой монолог, Ё Тоюн не отрываясь смотрел на Сонхо. Тот, избегая встречи взглядов, отчеканил:
– Я не хочу говорить о своем детстве.
В интонации Сонхо слышалось раздражение. Ё Тоюн виновато замахал руками:
– Извините, я много болтаю. Вот улика, а я, пожалуй, пойду.
Взглянув на клочок бумаги в полиэтилене, Сонхо закрыл дверь и лег в постель.
– Ретроградная амнезия, значит…
В голове крутились слова куратора.
Ему всегда было любопытно. Почему он никак не мог вспомнить, как именно ударился головой? Все, кажется, произошло на крыше, но почему он на эту крышу забрался, было совершенно неясно. После того происшествия он еще долгое время ходил к психотерапевту.
Мама приводила его в кабинет игровой терапии в психиатрической клинике, но никогда не объясняла, зачем ему требовалось лечение. Говорила, что это помогает затянуться его ране на голове. В игровой комнате Сонхо лепил из глины лица родителей и облекал свою злость в слова. И еще, рисуя, переносил на бумагу свой внутренний мир.