Кидж Джонсон – Тропой Койота: Плутовские сказки (страница 96)

В то время собаки не знали смерти – жили себе да жили без конца. И вот стало Одной Собаке за оградой скучно, несмотря на еду и людскую ласку, да только никак ей не упросить людей выпустить ее со двора.

– На свете должна быть смерть, – рассудила собака. – Тогда и скучать не придется.

Откуда собаки столько знают? Как им удается осмыслить абстракции наподобие «спасибо», или общие понятия – например, «куры»? Со дня Перемены этим вопросом задаются все до одного. Если познание мира основано на языке, ответ ясен: собаки научились пользоваться словами, а вместе с этим познали и их смыслы. Однако это все так же наши смыслы, наш язык. Выходит, от свободы собаки еще далеки.

Как и мы с вами.

Ночь безлунна. Жаркий влажный туман окутывает уличные фонари так, что они не могут осветить ничего, кроме собственных стеклянных колпаков. Линна снова здесь, хотя час уже поздний. На занятия она больше не ходит. Переключившись на собачий режим, днем она спит – дома, одна, в полной безопасности. Заснуть в присутствии собак ей не удается. В парке она, единственная обезьяна среди волков, напряжена, как струна, но каждый вечер приходит сюда, слушает, а порой говорит. Вокруг нее уже собирается около пятнадцати собак, хотя она уверена: их много больше, просто остальные прячутся в кустах, или дремлют, или рыщут по окрестностям в поисках пищи.

– Помню… – неуверенно начинает кто-то.

«Память» – тоже понятие сложное. Пока собаки не знали этого слова, прошлого для них не существовало: вся их жизнь состояла из череды «сейчас», то долгих, то покороче. Память же порождает обиды. Этого мы и боимся.

– Помню, был у меня дом, еда, теплая подстилка и еще какая-то штука, которую я изжевал… а, да, одеяло! И хозяйка с хозяином. Она мне все это давала, да еще гладила.

Собаки согласно бормочут: хозяйскую ласку помнят все.

– Только она не всегда была доброй. Бывало, кричала на меня. Одеяло отняла и спрятала. И за ошейник, бывало, дергала – больно. Но, когда готовила есть, клала на пол кусочек для меня. Что же это было? А, да, говядина. Тогда снова становилась доброй.

Еще один голос из темноты:

– Говядина. Это как котлета.

Собаки экспериментируют с понятиями «говядины» и «котлеты» и вскоре понимают их взаимосвязь.

– Добро – это когда не бьют, – говорит кто-то из них.

– А не-добро – ошейник и поводок.

– И запреты.

– И когда сидишь взаперти, а наружу выходишь только справить нужду.

– Люди – они и добрые, и недобрые, – заключает первый голос.

Теперь Линна видит, что он принадлежит небольшому темно-серому псу, сидящему у корней огромного дуба. Его лохматые уши огромны, будто тарелки радаров.

– Я научился думать, и хозяйка отвела меня сюда. Ей было грустно, но она начала швыряться камнями, пока я не убежал. А потом и сама ушла. Вот она – и добрая, и недобрая.

Собаки молчат, переваривая эту мысль.

– Линна, – спрашивает Хоуп, – а как люди могут быть и добрыми, и недобрыми?

– Не знаю, – говорит Линна, понимая, что на самом-то деле вопрос о другом: «Как люди могли разлюбить нас?»

Ответ, не слишком очевидный даже для Линны, заключается в том, что «доброта» и «не-доброта» с любовью никак не связаны. И даже любовь не всегда означает, что ты сможешь жить с любимым под одной крышей, доверить ему тонкую нить своей жизни и не бояться заснуть, когда он рядом.

Это тот самый пес. Проголодался, бродит по закоулкам, ищет, чего бы поесть. Вдруг видит: едет прямо к нему Человек на Белом Пикапе. А Один Пес знает, что люди на белых пикапах порой ловят собак, и сделалось ему страшно. Выволок он из мусорного бака какие-то старые кости, свалил их кучей и сам уселся сверху. Делает вид, будто Человека на Белом Пикапе не замечает, а сам говорит во весь голос:

– Ух и вкусного же человека я сегодня загрыз, но все еще не наелся! Вот бы еще одного изловить!

Услышал это Человек на Белом Пикапе и – ну бежать! Но одна женщина видела все это из кухонного окна. Поспешила она к Человеку на Белом Пикапе и говорит:

– Один Пес в жизни людей не убивал! Это просто груда костей, оставшихся с прошлой недели от нашего барбекю, а он их по всему моему заднему двору разбросал. Ступай-ка, поймай его!

Побежал Человек на Белом Пикапе вместе с этой женщиной обратно – туда, где Один Пес все еще глодал кость из своей кучи. Увидел он их, догадался, что случилось, и сделалось ему страшно. Но он притворился, будто не замечает их, и говорит во весь голос:

– Я все еще не наелся! Вот бы эта женщина поскорее вернулась да привела с собой Человека на Белом Пикапе, как я велел!

Перепугались женщина и Человек на Белом Пикапе и – ну бежать, и больше пес их в тот день не видел.

– Что она здесь делает?

Это один из новичков, тощий, хромой на одну лапу метис лабрадора с пойнтером. Обращается он не к Линне, а к Голду, но Линна видит злобу в его карих глазах, чувствует ее так же, как жаркую вонь псины, поднимающуюся от его спины. К уличной жизни ему не привыкать: он – пес дворовый, цепной. Хозяину было легче легкого отстегнуть цепь, а метису – легче легкого уйти с хозяйского двора, пройти через город, охотясь на кошек и роясь в мусорных баках, и оказаться здесь, в Норд-парке.

Здесь уже три десятка собак, если не больше. Новички относятся к Линне настороженнее, опасливее, чем старожилы. Некоторые – те, кто пробирался сюда по нескольку дней, прячась от полицейских машин и пешеходов с баллончиками «Мэйс»[146] – откровенно враждебны.

– Она не опасна, – говорит Голд.

Метис не отвечает, но опускает голову и, ощетинившись, идет к Линне. Линна сидит на скамье у стола для пикников и сдерживается изо всех сил. Только бы не завизжать, не оскалить зубы, не выставить вперед ногти, не броситься бежать. Напряженность сгущается, будто перед грозой. Голд в стае больше не главный, хотя и пользуется уважением, как всеми признанный сказочник. Теперь за главного – овчарка, «немец», самый крупный и сильный из псов. Ему все равно, здесь Линна или нет, но и мешать желающим напасть на нее он не станет. Пальцы сами собой сгибаются, скрючиваются, будто – чтоб выпустить когти, которых у Линны нет…

– Она просто слушает, вот и все, – говорит Хоуп. – А иногда приносит поесть.

Подумать только: трусиха Хоуп вступается за Линну! Тут в разговор вступают и остальные:

– Она помогла мне избавиться от ошейника, когда под ним застряла колючка.

– А с меня клеща сняла.

– А меня по голове погладила.

Дыхание метиса едва не обжигает колени, нос его мокр и на удивление горяч. Но горячее всего неотвязные мысли о том, что когда-то собаки были волками. Линна с трудом сдерживает дрожь.

– Ты больна, – наконец говорит метис.

– Ничего страшного, – отвечает Линна сквозь стиснутые зубы.

Пес тут же теряет к ней интерес и возвращается к остальным.

Зачем Линна ходит сюда? Когда она была маленькой, ее родители завели собаку. Рути была так благодарна за все – и за любовь Линны, и за крышу над головой, и за старый плед на полу, и за собачий корм, дважды в день падавший на нее с неба, словно манна! А Линна еще в то время гадала, мечтает ли Рути об Обетованной Земле, и если да, то как это место выглядит в ее мечтах. Родители Линны были к Рути добры и щедры, отказывали в ее нуждах только в самых уж крайних случаях, без особых жалоб оплачивали ее лечение и усыпили только после того, как у нее открылось недержание и она начала справлять нужду прямо посреди гостиной.

Даже нам, тем, кто любит собак, приходится бороться с собственной совестью. Мы обещали не расставаться с питомцами до самой смерти, но то ведь – обещания, данные с тех благостных высот, когда мы были хозяевами, а они рабами. У некоторых инуитских[147] племен существует поверье, будто звери тоже наделены душой – все, кроме собак. Очень удобное поверье. Будь собаки ровней людям, они не могли бы обращаться с собаками, как у них заведено – бить их, заставлять работать, морить голодом, есть их самим и забивать на корм другим собакам.

А может, и могли бы. История наших внутривидовых взаимоотношений тоже далека от образцовой.

Это та самая собака. Живет она с Хозяином-Обжорой; тот ест разные вкусности, а Одной Собаке достается только сухой корм. Хозяин-Обжора постоянно голоден. Заказал пиццу, но не наелся. Съел все мясо и овощи, какие есть в холодильнике, но и этого ему мало. Обшарил кухонные шкафы, съел подчистую и овсяные хлопья, и лапшу, и муку, и сахар, и все никак не наестся. А больше еды в доме нет, так он и весь сухой корм Одной Собаки съел, ни крошки Одной Собаке не оставил.

Взяла тогда Одна Собака, да и загрызла Хозяина-Обжору.

– Или он, – говорит, – или я.

И надо сказать, ничего вкуснее Хозяина-Обжоры она в жизни не пробовала!

Днем Линна спит, чтоб проводить с собаками ночи. Ночь для собак – лучшее время: днем им труднее, опасней искать пропитание. Потому-то сейчас, в жарких сумерках следующего вечера, она только-только просыпается на скомканных простынях, в спальне с облупившимися стенами. Небо затянуто густой дымкой, воздух жарок и сыр, как в прачечной. Одевшись, Линна идет мимо Круз-парка к Норд-парку. В руках у нее пакет с буханкой вчерашнего хлеба, дешевым мясом для сандвичей и порцией картошки фри. Жирный запах жареного картофеля щекочет ноздри. Голду любимого блюда больше не достается, если только Линна не сбережет угощение от других собак специально для него.