Кейтлин Кирнан – Утопленница (страница 66)

В 1897 году Салтоншталль написал Мэри Фарнум:

«И в этот момент из реки выпрыгнуло нечто смолисто-чёрное, с размытыми очертаниями. Я знаю, что это скупое описание, но предоставить вам другое я не в силах. Это создание было видно лишь мгновение, не принимая никакой отчётливой формы. Тем не менее у меня осталось тревожное впечатление, что я наблюдал не какую-то рыбу, а, возможно, огромную змею, толстую, словно телеграфный столб, превышающую размерами любую из тех змей, которые, как я предполагаю, обитают в Африке или тропиках Амазонки. Её нельзя было назвать настоящей змеёй, но это лучшее сравнение, которое я могу привести, если попытаюсь описать хоть что-то более существенное, чем клубящиеся тени под сенью клёнов».

Человек, написавший «Мастеров символизма», назвал «Девушку у реки» потерянной картиной. Если предположить, что её действительно когда-то потеряли, то отыскалась она три года назад в коллекции галереи Хартнелл-колледжа в Салинасе, штат Калифорния. Автор также отмечает, что картина была подарена «Обществом Теодора Энгвина». Отца Яковы. Пророчицы из Салинаса. Её отец преподавал сравнительное литературоведение и писал детективные романы, которые, насколько я понимаю, никогда не пользовались особой популярностью.

Кроме того, когда я приводила описание девушки с «Утопленницы», то написала следующее: «Её длинные волосы почти того же зеленоватого оттенка, что и вода…» Так вот, это неправда. Я прекрасно об этом знала, но умышленно описала её таким образом. На самом деле волосы у женщины светлые. Жёлтые. Ярко-жёлтые, как подсолнухи.

Я не собираюсь ничего рассказывать об этом Абалин. Потерянные картины, порождения неведомой тайны, загадки и осколки будут вечно появляться, чтобы встать на свои места. Или, наоборот, выпасть оттуда. Ева была одна, но картин – две.

11 февраля 2011 г.

Здесь Смерть себе воздвигла трон, Здесь город, призрачный, как сон. Стоит в уединенье странном, Вдали, на Западе туманном, Где добрый, злой, и лучший, и злодей Прияли сон – забвение страстей. Здесь храмы, и дворцы, и башни, Изъеденные силой дней, В своей недвижности всегдашней, В нагроможденности теней, Ничем на наши не похожи. Кругом, где ветер ни дохнёт, В своём невозмутимом ложе, Застыла гладь угрюмых вод.

Эдгар Аллан По,

«Город на море», 1831 г.[137]

«Во дворцах Посейдона она готовит чертоги из коралла, стекла и костей китов. Дворцы, храмы в странном городе. Она вернёт нас домой».

Якова Энгвин (1990 г.)

8 марта 2011 г.

Сегодня я встречалась с доктором Огилви. Её радует мой прогресс. Она расплылась в улыбке, которая, как мне известно, означает, что это не просто «дежурная улыбка психиатра», а неподдельная и искренняя:

– Теперь ты осознала, что никогда не узнаешь, что случилось в действительности? – спросила она.

– Да, осознала. Сейчас я это понимаю.

– И с этим вполне можно жить.

Я бросила взгляд на большого морского ежа, расположившегося на одной из её книжных полок, а затем кивнула:

– Да, можно. Я могу с этим жить.

И тогда она вновь мне улыбнулась.

18 марта 2011 г.

Мы плетём сеть вымыслов, и иногда они нас спасают. Наш разум и наши тела. Сирена научила меня петь, но она оказалась лживой, коварной _______, она видела, что я чуть не взялась помочь за нож, когда она перерезала себе запястья. Поэтому я придумала для себя другую историю, более красивую, в которой я помогла потерянной волчице, которая на самом деле была девушкой, обрести себя и вновь стать волчицей. Я смешала одно с другим, чтобы выглядеть героиней, а не законченной дурой. Но мой разум продолжал громыхать и разваливаться на части, и я должна была понимать, что ничего из этого не выйдет.

7 апреля 2011 г.

– Клянусь небесами, друг, в этом мире нас вращают и поворачивают, словно вон тот шпиль, а вымбовкой служит Судьба. И всё время – взгляни! – улыбаются приветливые небеса и колышется бездонное море!

Герман Мелвилл, «Моби Дик» (1851 г.)[138]

10 апреля 2011 г.

Сегодня на улице я увидела красную женщину. Она не обернулась, чтобы посмотреть на меня.

10 апреля 2011 г.

Это мир, в котором грёза убивает грёзу.

20 апреля 2011 г.

– Может ли чей-то разум, как я это называю, воздействовать на собственное тело? Если может, то это можно назвать личным колдовством или врождённым колдовством. Способен ли чей-то разум воздействовать на тела других людей и окружающие вещи?

Если способен, то я бы назвал это внешним колдовством.

Чарльз Форт, «Ло!» (1931 г.)

В ней нет ничего человеческого, кроме того, что она не волк; как будто мохнатая шкура, которую, как ей казалось, она носит, переплавилась в кожу и стала её частью, хотя шкуры никогда и не было.

Анджела Картер, «Волчица Алиса» (1978 г.)[139]

2 июня 2011 г.

Сегодня я снова проехалась на пляж Мунстоун. Абалин поехала вместе со мной. Я бросила в море венок из цветов. Не знаю, любила ли Ева цветы, но я бросила в морские волны сплетённый мною венок из папоротников и первоцветов. На «цветочном языке» Викторианской эпохи примулы означали «вечную любовь», и пускай это выглядит неуместным, но я точно знаю, что она никогда никого не любила так, как меня. Признаться, в этом есть определённая доля иронии.

4 июня 2011 г.

Вчера Абалин закончила читать эту рукопись. Скорее даже этой ночью. Закончив, она сначала долго её рассматривала, а потом уставилась на меня, ничего не говоря, пока я не попросила её перестать, поскольку это заставляло меня нервничать.

– Это что-то невероятное, – наконец сказала она.

– Я должна была больше написать о своей картине, – ответила я, заставив её снова впериться в меня взглядом.

– Имп, как ты думаешь, о чём два этих рассказа? – спросила она.

– Ох, – вздохнула я (или выдавила из себя какой-то другой звук). – У меня возникла мысль, что, возможно, они на самом деле не являются частью этой истории. И, вполне вероятно, мне нужно их оттуда убрать. Я имею в виду, картины.

Абалин нахмурилась.

– Ты ошибаешься, – произнесла она. – И если бы попыталась это сделать, то совершила бы ещё большую ошибку.

10 июня 2011 г.

Один из двоюродных братьев Евы Кэннинг по имени Джек Боулер согласился встретиться со мной в своём доме в Джеймстауне. Домишко оказался маленьким и грязным, но Джек любезно сделал мне чай и вообще показал себя приятным человеком, хоть и с переизбытком кошек на квадратный метр жилплощади. Ему было уже за сорок, и его шевелюра успела полностью поседеть. Он собирал разные морские диковины, и его крошечный дом был битком набит ловушками для омаров, всякой всячиной с лодок, фотографиями в рамках и картинами (репродукциями) китобойных судов. Я прямо сказала ему, что считаюсь сумасшедшей, решив, что должна быть с ним честной. Он мгновение изучал меня взглядом, а потом рассмеялся и воскликнул: «Ой, да и чёрт с ним!» Он курил сигарету за сигаретой, не удосужившись спросить, не против ли я. Я не стала ему говорить, что ненавижу табак.

Мы беседовали больше часа, успев рассказать друг другу массу вещей, как важных, так и пустяковых. Но я приведу здесь только часть этой беседы.

Я отхлебнула из второй по счёту чашки чая, и он сказал:

– Да, она была ещё ребёнком, когда умерла её мать. И после этого так и не оправилась. Может быть, с ней с самого начала было что-то не в порядке. Мы не были близки, но наши бабушки были сёстрами, поэтому я кое-что о ней слышал. В конце концов она бросила школу и дважды попадала в больницу.

В ту самую больницу Род-Айленда, где я наблюдаюсь у доктора Огилви, а не в больницу Батлера.

– Я думаю, ей было около двадцати одного года, когда она сменила имя. Всё по закону, насколько я знаю.

Мармеладного цвета кот запрыгнул ко мне на колени и уставился на меня, прищурившись, как обычно кошки косятся на незваных гостей, которые, по их мнению, должны проявить любезность и хотя бы погладить их или почесать за ушком, раз уж осмелились потревожить покой их жилища. Я погладила пушистого нахала, и тот довольно замурлыкал.