Кейтлин Кирнан – Утопленница (страница 52)
– Ты ничуть меня не побеспокоила, Индия Уилкс. Но следи за своей кожей. Не носи так много одежды. Никто сейчас не знает, как ухаживать за своей кожей. Ты только посмотри на них. Никто в этом автобусе не следит за своей кожей, поэтому она свободно вальсирует по ночам. Либо ты следишь за своей кожей, либо она где-то шляется.
Я дала ей пять долларов, хотя она меня об этом не просила. Она сжимала скомканную купюру в левой руке, довольно грязной на вид. Похоже, она давно уже не мылась.
– Я буду внимательнее следить за своей кожей, – заверила я её. – Согрейтесь и купите себе что-нибудь поесть.
Она промолчала в ответ, и я вышла на следующей остановке. Водитель автобуса поинтересовался, не побеспокоила ли меня Теодора и не пыталась ли клянчить деньги.
– Нет, – сказала я. – Мы просто разговаривали.
Водитель взглянул на меня с неприкрытой иронией.
– Как скажете, – усмехнулся он.
Когда я вернулась домой, Абалин сидела по-турецки на полу перед своим телевизором и резалась в игру под названием «Фоллаут: Нью-Вегас». Я знаю это название только потому, что она сама сказала мне его прошлой ночью. Она играла за персонажа по кличке Курьер, который блуждал по постапокалиптической пустыне Мохаве, пытаясь найти потерянный пакет с платиновой фишкой для покера. Все это казалось мне какой-то бессмыслицей. Я объявила ей, что собираюсь написать рассказ и поэтому удаляюсь в свою синюю комнату со множеством книжных полок.
– Хочешь, чтобы я напомнила тебе об ужине? – спросила Абалин. Я ответила, что если вдруг проголодаюсь – а я знала, что вряд ли, – то выйду и найду себе что-нибудь поесть. Но все равно поблагодарила её за столь любезное предложение.
И вот я закончила свой рассказ о «ноябрьской» Еве, той, с которой я
– Если вымысел удалось изловить, – ответила она, – значит, ты обрёла над ним власть. – Я не стала с ней спорить. На то, чтобы написать «Улыбку оборотня», у меня ушло пять дней (и ночей), и я не собираюсь продавать её какому-нибудь журналу. Этот рассказ принадлежит лишь мне, и никому больше.
Улыбка оборотня
Я не знаю, правда ли то, что Ева спала с Альбером Перро. Очевидно, да. Мне известно, что она переспала со множеством мужчин – мужчин и женщин, – когда ускользала от меня по ночам, окутанная ароматом духов, табачным дымом и флёром едва скрываемого обмана. Она лишь смеялась, когда кто-нибудь осмеливался называть её полиаморной[99] особой. Если, конечно, не находилась в этот момент под гнётом одного из своих приступов мрачного настроения, и тогда от неё можно было ожидать чего-то похуже, чем беззаботный смех. Я никогда не называла её полиаморной, потому что хорошо знала, что она никогда и никого не любила так, как меня. В этих свиданиях не было ни грана любви. – Я просто трахаюсь, – говорила она (или типа того), пожимая плечами. – Для этого не нужно использовать какие-то дурацкие греческие термины или размахивать грёбаным флагом на прайд-параде. Да, я распутница. Я сплю с кем попало. – Затем она могла добавить: – Меня больше удивляет, Винтер, что ты этого не делаешь. – Ева практически никогда не называла меня моим настоящим именем, а я никогда не спрашивала, почему она стала называть меня Винтер[100]. В конце концов, мы ведь познакомились в июле. Очень жарким июльским днём. Но, конечно, она вполне могла переспать с Альбером Перро. Ей нравилось называть себя его ученицей. Я слышала, как она не раз так себя называла. Ей мнилось, что он к ней как-то особенно благоволит. Я имею в виду, помимо их постельных приключений. Ей нравилось воображать, что она для него нечто большее, чем обычная ученица, словно он был каким-то нечестивым пророком, собственным bete noire[101] Евы, явившимся, чтобы отвести её в те места, о которых она всю жизнь имела смутное представление, не осмеливаясь даже мечтать о том, чтобы однажды их увидеть. Она предположила – сделав этот вывод по его картинам и тому, что на них было изображено, – что ему довелось их мельком увидеть, благодаря своим же визионерским картинам. Она полагала, что ему есть что показать, кроме этих картин. Она вообще много чего предполагала. Но не спрашивайте меня, что он на самом деле о ней думал. Я общалась с ним очень редко, да и то вскользь, на самые простые темы. Наши беседы были легкомысленными, небрежными и неглубокими, впрочем, безо всякой неловкости. Не знаю, что он думал о ней как о художнице (или любовнице), и получал ли какое-то удовлетворение от понимания того, что я подозреваю об их связи. Иногда у меня возникало желание его предостеречь (как и прочих любовников Евы), но не хватило для этого наглости или силы духа, кроме того, это было бы, наверное, всё равно что предупреждать царя Ирода о Саломее. Максимум, чего мне удалось бы достичь, наверное, это сыграть роль ревнивой, недовольной зеленоглазой[102] участницы разбившегося любовного треугольника, пытающейся склеить разбитые отношения. Я осознаю, что мои чувства к Еве могут быть неверно истолкованы. Не поймите меня неправильно, я не испытываю к ней ненависти. Я по-прежнему люблю её, как любила с того самого жаркого июльского дня, когда мы повстречались почти пять лет назад, и знаю, в чём причина преследующего меня проклятия. Потому что я никак не могу поставить точку. Просто не могу это сделать. Даже после всех её любовников, после Перро и Орхидеи, всего того, что она натворила и наговорила, тех ужасов, которых я из-за неё насмотрелась, всего этого дерьма, которое навсегда останется в моей голове, – я всё ещё её люблю. Кажется, у меня просто нет выбора, потому что я определённо пыталась научиться ненавидеть Еву. Но обнаружила, что мои попытки её разлюбить так же смешны, как потуги одной лишь силой воли превратить гниющую, гангренозную рану в здоровую свежую плоть. Либо ты отсекаешь некрозные ткани, либо умираешь, а мне явно не хватает решительности для того, чтобы «отрезать» от себя Еву. Интересно, не появлялись ли у неё когда-нибудь подобные мысли обо мне или об Альбере Перро? Я называю её – впрочем, она сама себя так называла – добровольной переносчицей чумы, но возможно, что Ева была просто одной из заражённых. Она вполне могла и не являться неким подобием Тифозной Мэри[103], опасным для рассудка и души. Не могу знать наверняка, но я в любом случае устала от предположений. Ладно, пора прекратить блуждать вокруг да около и перейти к тому, что, как мне кажется, мне действительно известно, чем строить догадки, да? Когда я села писать о ней и о Перро, то имела в виду, в частности, историю с Орхидеей, а не все эти бесполезные, абстрактные вопросы о любви, верности и истинности чьих-то намерений. Разве я могу притворяться, что знала намерения Евы? Она называла себя лгуньей так же часто, как шлюхой и распутницей. Она была физическим олицетворением псевдоменона[104], сознательным, живым воплощением Парадокса Лжеца.
– О, Винтер, всё, что я когда-либо тебе говорила или ещё скажу, – ложь, но это, поверь, чистая правда.
Что же, приступим. Я не использую метафор и ничего не запутываю. В данном случае мне не нужно полагаться на свою ненадёжную память, поскольку, когда она мне это рассказала, я была настолько ошеломлена и раздосадована услышанным, что меньше чем через час записала всё в блокноте. В чёрном блокноте от «Молескин», который Ева подарила мне по случаю моего тридцатипятилетия. Поэтому здесь нет ни слова преувеличения. Я сидела, притихнув, и слушала, поскольку как можно отказаться от возможности хотя бы раз услышать правду из уст женщины, которая никогда не отличалась искренностью? Поэтому я сидела на полу своей квартиры (никогда не считала её нашей квартирой) и слушала. – Это напугало меня до чёртиков, – призналась она, – но я никогда не видела ничего столь же красивого. – Полагаю, что с её стороны это было искреннее признание, которое одновременно являлось ложью. Она ещё довольно долго продолжала рассказывать, в то время как я сидела под окном, навострив уши. В стереосистеме на повторе крутился компакт-диск The Smiths, который, как мне кажется, успел отыграть дважды, прежде чем она закончила расписывать мне планы новой инсталляции Перро. – Конечно, параллели очевидны, и он сам это признаёт. Le Petit Chaperon Rouge, Красная Шапочка, Rotkäppchen и так далее. Гениальность здесь не в ассоциации, а в исполнении. Совокупный эффект всех элементов, как его картин, так и репродукций различных артефактов, связанных с убийством Элизабет Шорт. – Ева рассмеялась, когда я сказала ей, что всё это звучит чрезмерно претенциозно и крайне болезненно. Она громко захохотала, а затем напомнила мне об играх, которыми мы баловались, и бесчисленных непристойностях. – Я знаю, Винтер, тебе нравится притворяться, что твоё сердце не такое гнилое, как моё, но постарайся не быть чёртовой лицемеркой. – Вот, снова этот расчудесный парадокс, поскольку она, конечно же, была абсолютно права. Не помню, чтобы в ту ночь ещё хоть раз её прерывала. Я даже не могу вспомнить, какой диск The Smiths тогда играл. Ну, разве что одну-единственную песню. – Знаешь, – сказала она, – до того, как прижилось прозвище «Чёрная Орхидея», газеты Лос-Анджелеса называли это убийством оборотня. – Сказав это, она замолчала, сверля меня взглядом, и я поняла, что чуть не пропустила свою реплику. – Почему? – запоздало поинтересовалась я. – Почему они дали ему такое название? – Ева закурила сигарету и выпустила струю дыма в высокий белый потолок. Затем пожала плечами: – Альбер пытался это выяснить, но кажется, что никто этого не знает. В то время журналисты из Лос-Анджелеса любили придумывать зловещие названия для убийств. И зачастую они были связаны с цветами. Убийство Белой Гардении, Убийство Красного Гибискуса и так далее. Он считает, что эта история с оборотнем может иметь какое-то отношение к улыбке, которую убийца вырезал на её лице почти от уха до уха. Мол, это сделало лицо Шорт похожим на волчью морду. В любом случае мне кажется, что это чушь какая-то. Я предположила, что газетчики назвали оборотнем убийцу, а не жертву. – Это был единственный раз, когда я услышала, что Ева в чём-то не согласна с Перро. Она снова пожала плечами и затянулась сигаретой. – Как бы то ни было, это отличная идея, и он хочет извлечь из неё максимум пользы. Он не сказал мне, как именно, по крайней мере ещё не сподобился. Но я знаю, что он разговаривал с таксидермистом. Это какой-то парень, с которым он когда-то работал. – Она продолжала в том же духе, а я сидела и слушала. – Невероятно интересно, – продолжила Ева, – наблюдать за тем, как он находит новые пути, исследует другие возможности. Он проделал это с камнями в прошлом году в Нью-Йорке, ну, с теми булыжниками внутри клеток. Этот опыт дал ему мощный импульс двигаться в выбранном направлении. По крайней мере, так он сам утверждает. О, я же тебе ещё не говорила. На прошлой неделе ему позвонил кто-то из Голливуда. Он не сказал, кто именно, но явно какая-то важная шишка. – Обещаю, чего бы мне это ни стоило, не пытаться изображать всё так, будто Ева в тот вечер звучала более (а может, и менее) уныло или подхалимски, чем было на самом деле. Она прекрасно знала, что мне не нравились работы Перро, что у меня от них мурашки; наверное, по этой причине она так много о них распространялась. Если так подумать, то, скорее всего, именно поэтому она с самого начала принялась с ним трахаться (при условии, что я не ошибаюсь и она действительно с ним трахалась).