Кейтлин Кирнан – Утопленница (страница 51)
Однако она не знала, что я записываю свою историю. Можно сказать, что доктор Огилви удивилась, узнав о её существовании, хотя я думаю, что ей пришлось изрядно постараться, чтобы скрыть свои эмоции. Первое, что я вчера сделала, – показала ей то, что я называю «Семью страницами», которые написала во время своего срыва. Она уточнила, можно ли ей зачитать их вслух, и я ответила, что да, конечно, можно (честно говоря, покривив душой). Когда она закончила, я еле сдерживалась, чтобы не задрожать, страстно желая убежать прочь.
– Это очень сильно, – произнесла она. – Читается почти как заклинание.
– Заклинание против чего?
– Зависит от многих факторов, – вздохнула она. – От одолевающих тебя призраков, а может быть, от твоего недуга. От аномалии, с которой ты так долго боролась. От внутренних противоречий. Кроме того, этот текст читается как декларация о намерениях. Изложив это на бумаге, ты совершила смелый поступок. Очевидно, что тебе нельзя было прекращать приём лекарств, но… – Тут она замолчала. Я готова была побиться об заклад, что знаю, как она намеревалась закончить это предложение.
– Ты веришь, что эти события произошли в действительности? – спросила она, постучав пальцем по страницам. – Именно так, как ты их описала?
Немного поколебавшись, я призналась:
– Не знаю. Я психанула и просто забила на утверждение Абалин, что существовала только одна Ева. Я цеплялась… не знаю за что. Не понимаю, даже если я выдумала вторую Еву, как это могло послужить для меня неким утешением.
– Возможно, это тот вопрос, на который нам нужно найти ответ. – Потом она поправилась: – Хотя нет, на этот вопрос ты должна найти ответ сама, Имп. – И она процитировала фразу Джозефа Кэмпбелла, которую я ранее уже приводила (или нет?), о том, что можно «сойти с ума» и снова воскреснуть. – Это твоё путешествие, и если тебе когда-нибудь суждено обрести покой, я считаю, что эту проблему ты должна попытаться разрешить сама. Я всегда буду рядом, конечно, если тебе понадоблюсь. Возможно, я могу тебя в чем-то направлять, но такое ощущение, что ты начинаешь собирать кусочки картины воедино. Думаю, на тебе благотворно сказывается присутствие Абалин.
– Она хочет, чтобы я написала рассказ. Про вторую часть истории, Альбера Перро, выставку и всё остальное.
– Думаешь, ты сможешь?
Мы уже успели обсудить выставку Перро и то, как она вписывалась (или не вписывалась) в мою искажённую хронологию событий между концом июня и зимой 2008/09 года. Июль, ноябрь или что там ещё. Я сказала ей, что Абалин объявила, будто не посещала со мной выставку, но я твёрдо уверена, что ходила туда не одна. Я бы просто не рискнула пойти туда в гордом одиночестве.
– Вот с чего я хочу начать, – кивнула доктор Огилви. – Точнее, хочу, чтобы ты с этого начала. – Сказав это, она уставилась на толстую папку с моими записями, раскрытую у неё на коленях. – Существует причина, по которой ты сфабриковала вторую историю, – если предположить, что ты её действительно сфабриковала, – и тебе нужно прежде всего узнать, почему это случилось.
– Я не знаю почему.
– Я понимаю, но думаю, ты сможешь это выяснить. Или вспомнить. Это кроется где-то в глубине твоего сознания. Даже подавив эти воспоминания, ты от них полностью не избавилась. Просто спрятала их от самой себя куда подальше. Может быть, ты пытаешься от чего-то защититься.
– Что может быть хуже, чем две Евы и всякие русалки с оборотнями? – хмыкнула я, даже не пытаясь скрыть свой скепсис.
– Это твой вопрос, – мягко сказала она. – Не мой. Но есть одно упражнение, которое мне хотелось бы, чтобы ты попробовала. Я бы хотела, чтобы ты составила для меня список. Чтобы ты перечислила те вещи, в которых начинаешь терять уверенность, хотя раньше верила, что это правда. – Она имела в виду
– Насчёт Евы Кэннинг, – понимающе кивнула я.
– Да. О ней и о тех событиях, которые кажутся тебе с ней связанными. Ты готова?
– Да, – согласилась я, хотя и не чувствовала особой уверенности.
Она вручила мне жёлтый блокнот и ещё один карандаш (№ 2, шестиугольный в поперечном сечении, «Паломино Блэквинг», высококачественный графит), объяснив, что оставит меня в покое, пока я буду писать свой список. – Я буду снаружи, в коридоре. Просто дай мне знать, когда закончишь.
И вот что я написала (она сделала себя ксерокопию, разрешив мне забрать оригинал домой):
1. Существовала только одна Ева Кэннинг.
2. Я наткнулась на неё в июле, а не в ноябре.
3. Абалин ушла от меня в начале августа.
4. Возможно, я не смогу точно изложить хронологию/рассказ об этих событиях.
5. Это была сирена. Не волчица.
6. Абалин не ходила со мной на выставку Перро. Это сделала Эллен. И случилось это после того, как Абалин меня бросила.
7. Я придумала историю с волчицей/второй Евой/Перро в качестве защитного механизма от событий, связанных с «июльской» Евой.
8. Существовала только одна Ева Кэннинг.
А потом я встала и открыла дверь, обнаружив снаружи доктора Огилви разговаривающей с медсестрой. Она вернулась в кабинет, и я снова села на кушетку. Она прочитала мой список два или три раза.
– Последний пункт, – сказала она. – Я хочу обсудить его, прежде чем ты уйдёшь. – С этими словами она бросила взгляд на часы. Оставалось пять минут до того, как моё время истечёт.
– Хорошо, – ответила я, потянувшись к своему бесформенному тканевому мешку, верно служившему когда-то Розмари, и положила его себе на колени. Ощущая его в руках, я чувствовала себя в безопасности, кроме того, мне не хотелось его случайно тут забыть.
– Это серьёзное признание, – продолжила доктор Огилви. – Оно поможет нам выяснить, что могло с тобой случиться. – Казалось, она ожидала от меня какой-то реакции, но я промолчала.
– Имп, почему ты подозреваешь, что тебе мог понадобиться защитный механизм от «июльской» Евы?
– Разве это не очевидно?
– Возможно, но я хотела бы услышать, что ты сама об этом скажешь.
Какую-то минуту я молча на неё смотрела. То есть в буквальном смысле я пялилась на неё целую минуту. Наверное, она увидела в моих глазах нежелание и смущение.
– Сирены, – начала я, – поют, чтобы вы потерпели крушение и утонули. Они поют свои песни, и, если вы их слушаете, это заставляет вас поступать так, как вы сами никогда бы не сделали. Они манипулируют вами в своих целях. Мне ненавистна сама мысль о том, что мной могли манипулировать. Но волчица, она была совсем беспомощной, всего лишь призрак, нуждающийся в том, чтобы я помнила о том, что она волчица, – и она сама тогда тоже это не забудет.
Она улыбнулась чуть шире, чем обычно, и я опустила глаза к своей сумке.
– Как ты думаешь, что заставила тебя сделать «июльская» Ева, Имп?
– Я не могу это сказать. Позже, возможно, но не сейчас. Не спрашивайте меня об этом ещё раз, пожалуйста.
– Мне жаль. Я не хотела на тебя давить.
Потом я указала, что моё время вышло, и доктор Огилви повернулась к своему компьютеру, записав меня на следующий приём. Затем она выписала мне рецепт на лекарства, нацарапав его тем секретным языком, который могут расшифровать только врачи и фармацевты.
– И подумай на досуге о седьмом пункте, – сказала она, когда я собралась уходить. – Поразмысли над ним хорошенько. (7/7/7)
– Я и так постоянно об этом думаю, – ответила я. Когда я вышла из здания, пошёл дождь; его струи хлестали по сугробам грязного снега, зрелище это было на редкость уродливое, поэтому я предпочла разглядывать раскинувшееся надо мной небо.
Когда я ехала на автобусе домой, моей соседкой оказалась пожилая португалка с великоватыми ей зубными протезами и крупной родинкой на переносице. Из родинки торчало три толстых белых волоска. Несмотря на холод, на ней были светло-зелёные шлёпанцы и футболка. Судя по всему, она была такой же ненормальной, как и я, разве что, скорее всего, не принимала никаких лекарств. Она сидела напротив меня, разговаривая сама с собой, и это раздражало других пассажиров, которые недовольно сверлили её взглядами.
– Вам не холодно? – спросила я её. Казалось, она была поражена тем, что кто-то решился с ней заговорить.
– Как и всем в это время года, разве нет?
– Вам следовало бы надеть пальто. И обувь получше.
– Точно, – согласилась она. – Но, знаете ли, туфли и пальто слишком сильно закрывают кожу.
– Вам так надо видеть свою кожу?
– А вам нет?
– Никогда об этом не думала. – Я спросила её имя, и она искоса взглянула на меня, словно пытаясь разгадать, не скрываются ли за моим вопросом какие-то коварные, скрытые мотивы.
– Теодора, – решилась она наконец. – Когда у меня было имя, меня звали Теодора. Но оно исчезло в один прекрасный день, когда я забыла проследить за своей кожей. Не знаю. Но когда-то меня звали Теодора.
– Меня зовут Индия, – представилась я, и она рассмеялась, из-за чего её свободно сидящие зубные протезы слегка сдвинулись с дёсен.
– Странное имя, маленькая леди.
– Моя мама вычитала его в «Унесённых ветром». Это книга, и в ней есть персонаж, женщина по имени Индия Уилкс.
– Книга, – медленно повторила она. А затем добавила: – Вот твоё имя. Ты книга, – некоторое время после этого она разглядывала проплывающие за окном витрины магазинов Вестминстера.
– Извините, если побеспокоила вас, – сказала я.
Она вздохнула, не отводя глаз от окна.