Кейтлин Кирнан – Утопленница (страница 33)
– Ты действительно не обязана на него отвечать, – напомнила она мне.
Но всё же я ответила. В меру своих возможностей. Думаю, лучше будет не приводить здесь, что это был за вопрос. И как я на него ответила. Не сейчас. Возможно, позже, но не сейчас.
Не помню, какой был следующий день недели или месяца, но я позвонила на работу и отпросилась на больничный. На самом деле со мной всё было в порядке, но я все равно оформила больничный. Мы вместе с Абалин встали пораньше и сели на поезд до Бостона, а оттуда в Кембридж. Там мы позавтракали лапшой и мисо-супом, а потом пошли в магазин комиксов, который ей нравился. Она знала там одного из сотрудников, высокого худощавого парня по имени Джип. Я не думаю, что Джип было его настоящим именем, нет, но это так и осталось для меня покрыто тайной. Джип и Абалин в своё время недолго встречались, поэтому он всегда оформлял ей покупки со своей личной скидкой для сотрудников. Мы ели мороженое, наблюдая за блуждающими вокруг панками, готами и скейтерами. В середине дня я раскошелилась на восемнадцать долларов, чтобы купить нам билеты в Гарвардский музей естественной истории, что на Оксфорд-стрит.
В первый раз я была в этом музее вместе с Розмари и Кэролайн. Думаю, мне было тогда лет десять. Впрочем, с тех пор он не сильно изменился. Не думаю, что он сильно изменился с тех пор, как был возведён в 1859 году швейцарским зоологом Луи Агассисом. Лу-и Агас-сис – как звучит, а? Особенно дух старины ощущался в огромном Зале Млекопитающих со всеми его высоченными стеклянными витринами, шаткими узкими балконами (или скорее мостиками) и кованой филигранью. Здесь пахнет пылью и временем. Тут можно сидеть на скамейке в окружении чучел жирафов и зебр, черепа носорога, образцов приматов, расставленных для иллюстрации эволюции человека, и гигантских скелетов китов, подвешенных к потолку высоко над головой. Вы можете сидеть здесь и восхищаться обстановкой, ощущая абсолютный покой. Меня не раз посещала мысль, что моей двоюродной бабушке Кэролайн, той самой, которая хранила дохлых воробьёв в закупоренных бутылках, возможно, понравился бы этот музей. Но не думаю, что она когда-либо сюда приезжала. Тут есть даже ископаемый песчаный ёж, найденный Чарльзом Дарвином в 1834 году.
Абалин хотела сначала посмотреть на динозавров, что мы и сделали, а потом прошли узкими коридорами, заставленными сотнями побитых молью чучел птиц, рыб и рептилий, застывших в таких позах, словно они живые. Абалин призналась, что никогда особо не интересовалась музеями, хотя в детстве побывала в двух или трёх в Нью-Йорке и Филадельфии. Она рассказала мне о Музее Мюттера, который, по её словам, является одним из самых странных мест на земле. Я там никогда не была, но по её описанию выходило именно так. Это медицинский музей, забитый фрагментами злокачественной плоти разных очень известных людей, деформированными плодами нерождённых младенцев в банках (она научила меня слову «тератология»[59]) и старинными восковыми анатомическими моделями. Мы присели на скамейке под скелетом кита (Balaena australis), и Абалин рассказала мне, что однажды видела череп женщины, у которой изо лба торчал рог.
Когда никто из посетителей на нас не смотрел, мы целовались, хотя все эти слепые стеклянные глаза продолжали сверлить нас взглядами. Я пробовала на вкус её губы в этом безмолвном реликварии.
Думаю, это был один из лучших дней, которые мы когда-либо проводили вместе. Будь моя воля, я бы спрятала его между страницами вощёной бумаги, словно бутон розы или четырёхлистный клевер, если бы обладала знанием, как улавливать и удерживать воспоминания подобным образом. Но у меня его нет. Знания, я имею в виду. Поэтому воспоминания испаряются без следа. С того дня у меня не осталось фотографий. Зато хранится странная маленькая пластиковая бирка, которую мне вручили в знак оплаты за вход. Она валяется у меня где-то в коробке. Сразу после ухода Абалин и исчезновения Евы (первого и второго) я иногда доставала эту бирку, чтобы поносить.
На обратном пути в Провиденс я задремала. Мне всегда нравилось спать в поездах. Монотонный стук стальных колёс по рельсам меня убаюкивает. Я прислонилась к Абалин и заснула, а она разбудила меня, когда мы уже въезжали на станцию.
Мне захотелось написать что-нибудь о том дне, потому что, хоть я и не помню, когда это точно было, тем летом он стал нашим последним нормальным днём. Это был последний день, когда я почти уверилась, что мы с Абалин со всем справимся. Как говорится, затишье перед бурей; иногда мы используем затёртые клише, потому что не можем подобрать лучших слов. Будь что будет. Если позднее мне удастся рассказать историю с ноябрьской волчицей Евой, в той версии у нас с Абалин будет гораздо больше счастливых дней, чем в этом, первом, варианте моей истории с привидениями.
Абалин приготовила на ужин спагетти с соусом «Маринара», и мы сели смотреть мультики.
Где-то за полночь я ощутила сонливость и принялась рассказывать ей истории о своём детстве: о моей матери, бабушке и засранце-отце. Я пообещала показать ей свой список «Как должен умереть мой папочка» (правда, в итоге так этого и не сделала). Она нашла идею подобного списка очень забавной. Я спросила её, почему, поскольку никогда не считала это смешным, и честно ей в этом призналась.
– Извини, – сказала она. – У меня тоже хватает историй про собственного Кошмарного папочку. В какой-то момент мне пришлось запретить им меня донимать и попробовать с иронией взглянуть на то, насколько всё это было ужасно и по-идиотски. И остаётся таким. Ну, ты понимаешь. Я имею в виду, что он всё ещё жив.
– И мой, возможно, – ответила я. – Понятия не имею. И не хочу знать.
– Молодец, – кивнула она и выключила телевизор прямо посреди эпизода «Рен и Стимпи»[60]. Абалин утверждала, что хороших мультфильмов не снимали с середины девяностых, и даже слышать не хотела о Губке Бобе. Я никогда не была большой поклонницей мультфильмов, поэтому не стала спорить. Отложив пульт в сторону, она сплела ноги в небрежной позе лотоса. Мы сидели на полу, потому что она утверждала, что смотреть мультики всегда нужно сидя на полу. Мы ели хлопья «Трикс», прямо из коробки, что, по словам Абалин, было ещё одной важной частью её ритуала просмотра мультфильмов.
Абалин рассказывала о своём отце, которого она называла Святым Граалем Придурков. По её словам, он заехал ей по лицу. Она показала мне шрам над левой бровью. – Это от его понтового перстака, – пояснила она. – Мама… она просто не принимала меня и сказала, что ей хотелось бы, чтобы я умер или вообще никогда не рождался. Мне тогда было шестнадцать лет, и в этот день я ушла из дома.
– И куда ты пошла?
– Туда-сюда, ночевала где придётся. Пару раз побывала бездомной, что оказалось не так плохо, как можно подумать. В любом случае это гораздо лучше, чем жить вместе со Святым Граалем Придурков и моей мамашей. На Федерал-Хилл есть старый склад, где я ночевала вместе с другими детьми. Мы попрошайничали, копались в мусорных контейнерах, проворачивали разные трюки и тому подобное. Чего мне только не приходилось делать, чтобы выжить! Позже дела немного наладились, когда я переспала с одним парнем и он попросил меня переехать к нему.
Я поинтересовалась, не тот ли это парень, который оплатил её операцию по смене пола.
– Нет, не он. То был другой парень. Фил из Потакета.
– Вы жили в Потакете?
– Нет, но Фил там жил до того, как мы повстречались. Он всегда представлялся людям, как «Фил из Потакета». И ещё у него была ужасная стереосистема.
– Мне жаль, что с тобой так всё получилось.
– Эй, слушай, многим подросткам пришлось испытать на своей шкуре гораздо более страшные вещи.
– Но неужели твоя мать жалела, что родила тебя? – Честно говоря, это шокировало меня гораздо больше, чем её боксирующий отец. – Как можно разлюбить собственного ребёнка?
– Чёрт возьми, если я знаю. Может быть, она с самого начала меня не особо любила. Я всегда считала, что дело именно в этом. Во всяком случае, так было много лет назад. Я не зацикливаюсь на этом. Прошлое есть прошлое. Что было, то прошло.
Я извинилась за то, что подняла эту тему: все эти транссексуальные дела, её детство, проблемы с родителями. Не уверена, кто первый начал, Абалин или я. Она кинула в рот ещё горсть хлопьев «Трикс» и лениво сказала, чтобы я не забивала себе этим голову, а затем добавила:
– Я же как-то говорила, что стараюсь почаще смеяться. Я смеюсь, чтобы отпугивать волков.
Вы смеялись, мистер Салтоншталль? А вы, мистер Перро, отгоняли смехом своих волков? Может, потом вы забыли, как это делать, или волки стали слишком большими? Слишком большими и злобными, они сопели без устали у вас под ухом, и, боже, «какие у тебя большие глаза», пока один из вас не упал с лошади, а другой не разбился на мотоцикле. Мама, тебя тоже преследовали волки? Кэролайн, а тебя?
Не спутай их.
Это всё равно что пытаться отделить день от ночи, забыв про разделяющие их сумерки и рассвет. Я могла бы попробовать это сделать. С таким же успехом.