Кейтлин Кирнан – Утопленница (страница 35)
– Это также символ мужчины, – вновь вмешалась я. – Астрологический символ Марса. Круг со стрелкой. Женский символ связан с Венерой. Круг с крестом под ним.
– Господи, – вздохнула она, снова недовольно на меня уставившись. – Я в курсе, Имп. Уже тогда я это знала. – Она забрала обратно коробку «Трикс». – Ты хочешь услышать оставшуюся часть или нет?
– Да, – закивала я. – Конечно.
Абалин поставила коробку с хлопьями рядом с пультом дистанционного управления.
– Итак, она возвышалась надо мной, эта бледная седовласая женщина. Затем она произнесла: «Дочь моя, что ты выберешь? Дорогу иголок или Дорогу булавок?» Я извинилась и сказала, что не понимаю, что она имеет в виду. Я что-то делала там, во сне, но не помню, что именно. Она сказала, что…
– Булавками легче скреплять, – прошептала я, перебивая в четвёртый, пятый, шестой раз. Но Абалин не выглядела расстроенной, наоборот, на её лице читалось удивление. – Дорога из иголок гораздо труднее, потому что скреплять что-то иголками намного сложнее. Это она тебе сказала?
– Ага, – тихо произнесла Абалин. Насколько я помню, она слегка побледнела. Но это, наверное, просто игра моей памяти. Хотя, возможно, и нет. – Вот и всё на этом. Ты в курсе, что это может значить?
– Это один из старинных вариантов французской народной сказки «Красная Шапочка», ещё до того, как она была положена на бумагу. Это выбор, перед которым волк ставит девочку, когда они встречаются в лесу. В других версиях этой сказки дороги называются: Дорога из гальки и Дорога шипов. Ещё Дорога корней, а в Тироле – Дорога камней. Я много знаю о Красной Шапочке.
– Понятно, – все также еле слышно произнесла Абалин.
– Я ненавижу эту сказку, – призналась я, а затем спросила: – И какую в итоге ты выбрала?
– Я этого так и не сделала. Отказалась выбирать. И поэтому седовласая женщина превратила меня в дерево.
– Как Филлиду.
– Верно, – ответила она, после чего молчала минуту-другую. Эта неловкая тишина, казалось, длилась вечность, но она просто не могла длиться больше пары минут. Я уже начал было думать, что Абалин так и не закончит рассказ о своих сновидениях, когда она вдруг произнесла: – Я была деревом много лет. Так мне это тогда показалось. Я видела, как зелёное поле постепенно побурело, а потом наступила зима и покрыла его снежным одеялом. Затем пришла весна, и оно снова зазеленело. Снова и снова я наблюдала за сменой времён года. Мои листья пожелтели, приобрёли золотистый оттенок и упали на землю. Мои ветви сначала оголялись, а потом на них появлялись почки, побеги и новые свежие листья. Не могу сказать, что это было неприятно, особенно после того, как я заблудилась в оставшемся далеко внизу городе. Мне даже захотелось навсегда остаться деревом, но я понимала, что седовласая женщина этого не допустит, что рано или поздно она вернётся и снова задаст свой вопрос.
– А каким ты была деревом? – поинтересовалась я.
– Не знаю. Я ни хрена не понимаю в деревьях.
– Она вернулась?
– Да. И, как я и думала, снова задала свой вопрос: «Дорога булавок или Дорога иголок?» Я выбрала Дорогу иголок, поскольку подумала, что она сочтёт меня трусливой или ленивой, если я выберу более лёгкий путь. Я была признательна ей за то, что она позволила мне побыть деревом, и не хотела, чтобы она разочаровалась во мне, посчитав неблагодарной.
– Красная Шапочка выбрала Дорогу булавок.
– И её съел волк.
– На самом деле я вовсе не собиралась идти по Дороге иголок, по крайней мере не в буквальном смысле, – продолжила она. – Образно выражаясь, да. В конце концов, это ведь была метафора. – Она задумчиво посмотрела на незажжённую сигарету между пальцами, и я чуть было не предложила ей наконец не мучиться и закурить. Но тут она снова заговорила: – Я упоминала, что знак на её лбу перестал быть знаком Марса? Теперь это была Венера.
– Я догадалась.
Абалин понимающе кивнула.
– Потом сон становился каким-то глупым. Детским, я имею в виду.
– Но ты ведь и была тогда ребёнком.
– Ага. И все ещё остаюсь им.
– И что такого глупого в нём было? Что произошло дальше?
– Она сказала, что я научилась терпению. Мол, теперь я поняла, что нельзя получить желаемое легко и быстро, что для этого всегда нужно прилагать усилия. Пройдя через это, я обрёла понимание, что могу никогда не получить того, что мне хочется. «Так устроен мир, – сказала она мне, – и никаких особых поблажек у тебя не будет». Потом она коснулась отметины у себя на лбу, и я стала девочкой. Всего на мгновение, а потом я просыпалась, и так повторялось из раза в раз. После этого я лежала в кровати, изо всех сил пытаясь снова заснуть, найти дорогу обратно в этот сон и никогда больше не просыпаться.
– Как-то не очень по-детски, если честно, – хмыкнула я.
Она пожала плечами и пробурчала:
– Не важно. Мой психиатр посчитал, что в действительности я не видела никаких снов и это всего лишь вдохновляющая история, которую я сочинила, чтобы у меня была хоть толика надежды или ещё какого духоподъёмного дерьма. Но мне действительно снились эти сны, я не знаю, сколько раз. И до сих пор, бывает, я их вижу, но уже не так часто. Гораздо реже, чем тогда.
– То есть не важно, был это сон или сказка, не так ли? – спросила я, и Абалин вяло огрызнулась, что не любит, когда её подозревают во враньё, если она говорит правду.
– Но это тебе помогло.
Она ещё раз безразлично пожала плечами.
– Понятия не имею. Я не знаю, как сложилась бы моя жизнь без этих сновидений. Оглядываясь назад, я думаю, что мои решения выглядят почти неизбежными.
– Ты никогда не рассказывала своим родителям об этих снах. – Это был не вопрос, поскольку я была более чем уверена в ответе.
– Конечно, нет. Моя мамаша прибила бы своего дьявольского ребёнка во сне, если бы я ей об этом рассказала. А отец заявился бы ко мне в комнату с раскалённой кочергой в руках. – Она рассмеялась, и я спросила, что она имеет в виду под раскалённой кочергой.
Она вновь хохотнула и сунула сигарету обратно в пачку «Мальборо».
– Так раньше поступали родители, если думали, что феи украли их ребёнка, оставив на его месте подмёныша. Феи терпеть не могут железо, поэтому…
– Но если они ошибались, тогда…
– Именно, – хмыкнула она.
Тут мне вспомнилось всё, что я читала о подмёнышах и горячих кочергах, о том, как детей, которых считали подмёнышами, было принято бросать на раскалённые угли или оставлять на улице морозной ночью (См. Кэрол Дж. Сильвер «Странные и тайные народы: феи и викторианское сознание», Глава 2, Оксфорд Юниверсити Пресс, 1999 г.). Но я не стала рассказывать об этом Абалин. Не знаю почему. Просто не знаю. Это показалось мне неуместным. То, что мне было известно, не имело ничего общего с этой историей с привидениями, принадлежавшей Абалин, а не мне. За исключением той части, которая касается подмёнышей, из-за того, что уже произошло и чему ещё только предстоит произойти. Я вижу иллюзию, созданную, чтобы обмануть либо защитить меня, но она, так или иначе, скрывает правду (либо только факты). Больница Батлера, меняющая своё название. Ева и Ева – одна в июле, а другая в ноябре. «Утопленница» и те ужасные картины со скульптурами, которые создал Перро. Оглядываясь назад, как сказала Абалин, я понимаю, что всё сводится к подмёнышам, не так ли?
Да, не могу. Но… Ева Кэннинг. Таинственное создание, севшее в мою машину, которое я повстречала на пустынной дороге и привезла к себе домой; которое потом никуда не делось, дожидаясь подходящего момента, а затем возвращалось ко мне ещё два раза.
– Разве так разговаривают нормальные пары? – спросила я Абалин, заставив её улыбнуться.
– Ты не ту женщину спрашиваешь, что нормально, а что нет, – ответила она. – В любом случае, получается, нас теперь можно назвать парой?
– А разве нет? – Задав этот вопрос, я вдруг испугалась, что оговорилась или ошиблась и всё испортила.
– Конечно, Имп. Если хочешь, можешь именно так нас называть.
– Да, но только если ты не возражаешь. Если я ошибаюсь и мы не пара… это тоже нормально. Я имею в виду…
Она прервала мои словоизлияния поцелуем. Думаю, она поцеловала меня, чтобы я наконец-то заткнулась. И я была этому только рада, потому что, услышав свои сбивчивые объяснения, мне самой очень захотелось заткнуться. Бывает, что слова начинают вылетать из моего рта, будто катящиеся с холма камни, и время от времени кому-то нужно меня останавливать. Это был долгий поцелуй.
Когда всё закончилось, я спросила, можно ли мне поставить для неё несколько пластинок Розмари из числа самых любимых.
– Я постараюсь избегать слишком сентиментальных вещей. И, прошу тебя, не нужно притворяться, если тебе не понравится, – потребовала я.
– Не буду, – заверила она меня и перекрестилась. – Слушай, вообще-то это я собиралась заниматься твоим музыкальным образованием!
– Для начала ты должна узнать, с кем имеешь дело.
Следующие три часа мы лежали рядом с проигрывателем Розмари на подушках из комиссионного магазина и слушали её пластинки. Я проигрывала песни из «Madman Across the Water» Элтона Джона, «Dreamboat Annie» Heart (которая, как она призналась, ей понравилась), «Aqualung» Jethro Tull и «Agents of Fortune» Blue Öyster Cult. Она не позволила мне поставить что-нибудь из Doobie Brothers или Брюса Спрингстина. Пару раз Абалин подскакивала и шутливо изображала игру на воображаемой гитаре. Мы слушали шипение и треск старого винила, целовались, не поднимая больше тему плохих снов, детских воспоминаний и подмёнышей. Стукнуло уже четыре часа ночи, когда мы выдохлись и завалились спать, и этот долгий день закончился. Увы, это был наш последний счастливый день (в моей июльской истории с привидениями). Наш последний день перед походом в художественную галерею, рекой, ванной и расставанием с Абалин.