Кейт Сойер – Сад в Суффолке (страница 7)

Ей пока трудно было привыкнуть к тому, что каждый прием пищи в этом доме превращается в целое событие. От сочетания официоза и непринужденности голова шла кругом. На каждой тарелке красовалась сложенная домиком матерчатая салфетка, но завтракали все в пижамах, взъерошенные после сна. По вечерам в доме зажигали свечи и не приступали к ужину, пока вся семья не соберется за столом, но когда Эмма достала за едой книжку, никто не моргнул и глазом. В Лондоне, в те редкие дни, когда они втроем собирались вместе за ужином, Рози не разрешалось читать за столом, а завтрак обычно представлял собой тарелку хлопьев перед телевизором.

Но в это утро она спустилась на кухню и увидела, что стол не накрыт и все, даже папа, собрались в гостиной и с отвисшими челюстями смотрят телевизор, а на экране мелькают автомобили с тонированными стеклами.

– Случилась автокатастрофа. – Глаза у Мэри были красные, опухшие от слез. – Принцесса Диана разбилась.

Первая мысль Рози была: она никогда не видела, чтобы Мэри плакала. Вторая была о сыновьях леди Ди, о принцах.

Как им сообщили о смерти матери?

Рози тут же представила, что принцам все рассказал отец – так же, как ее папа рассказал ей. В голове нарисовалась картинка: двое принцев в костюмчиках с эполетами сидят на кожаном диване, совсем как она, а рядом их отец. Долгий тяжелый вздох – как будто из него медленно выходит воздух. Принц Чарльз, будущий король, прячет лицо в ладонях, свесив голову между коленей, и ничего не объясняет, а только повторяет снова и снова имя их матери и сдавленно всхлипывает, как ее папа.

Конечно, все было не так. Наверняка они узнали обо всем от няни или гувернантки, от специально приставленного человека. И уж тем более они не могли в этот момент сидеть в гостиной скромного дуплекса на севере Лондона.

Почему-то от этой мысли – что где-то там, за этим деревом, за полями с вонючими свиньями, медными в лучах заходящего солнца, есть два мальчика, которые знают, что она чувствует, – одиночество немного отступило.

Рози подошла к окну и открыла его впервые за несколько недель.

В воздухе похолодало, и к вездесущей навозной вони примешивался легкий запах костра, от которого что-то шевельнулось в груди. Несмотря на грусть, на тоску по маме, в смене времен года, в этом новом начале было нечто утешительное. Скоро листья, позолоченные закатом, пожелтеют по-настоящему. В деревне многие деревья уже начали менять цвет: Рози обратила внимание, когда каталась на велосипеде.

Дерево ей нравилось. Рози была рада, что его видно из окна. Мэри предложила ей самой выбрать комнату: одна была большая, с противоположной стороны дома, а другая – эта, поменьше. В большой комнате окно выходило на проезд, где ее могли увидеть с улицы. Поэтому Рози выбрала эту, хотя за стенками с обеих сторон было слышно Фиби и Эмму. Тогда она думала, что пробудет здесь до конца лета. Знай она, что это навсегда, возможно, выбрала бы иначе.

– Мы поживем здесь еще немного, цветик.

Папа стоял на пороге ее комнаты, прислонившись к дверному косяку. Волосы у него были мокрые, только из душа, и от него резко пахло лосьоном после бритья.

– Погостим пока у Мэри. Это ненадолго, обещаю. Пока я не решу, где мы будем жить.

– А как же танцы, пап? У меня выпускные экзамены. А мои вещи? Моя комната? А школа? Как быть со школой?

– Со школой я все устроил. Фиби поможет тебе освоиться. Здорово же, когда классом старше учится сестра. Да еще и Эмма в выпускном классе! Тебя никто не посмеет обидеть!

Он посмотрел на нее. И, надо думать, заметил написанный на ее лице ужас.

– Прости, цветик. Я пока не могу вернуться в тот дом. Прости.

Он отвернулся, и, не успела она возразить или предложить перебраться к тете Яс, его спина затряслась от рыданий, и тогда Рози поняла, что проживет здесь столько, сколько потребуется, если этого хочет папа.

За последние несколько месяцев Рози испытала столько грусти, сколько не испытывала за всю жизнь, но отца ей было еще жальче. От мысли, что мама умерла, грудь разрывало болью, но это папе пришлось смотреть, это он нашел ее – маму – в холодной ванне. Рози помотала головой, прогоняя непрошеные образы.

Временами ей начинало казаться, что она видела все своими глазами – до того четкими, натуралистичными были эти образы. Но ее там не было. В последний раз Рози видела маму, когда та высадила ее у тети Яс, чмокнула в щеку и сказала: «Не подведи меня». В тот момент Рози пропустила эти слова мимо ушей. Решила, что мама имеет в виду балет. Но теперь эта фраза в тысячный раз звучала в голове.

«Не подведи меня».

Рози высунулась из окна, чтобы закрыть створку. Взгляд привлекло движение в глубине сада. Кто-то открывал калитку. Фигура в капюшоне выскользнула наружу и зашагала по тропинке за домом. По телосложению Рози догадалась, что это Фиби – она была пониже старшей сестры, к тому же Эмма в жизни бы не оделась во все черное. Фиби быстро удалялась от дома по тропе между полями и явно держала курс на деревню. Даже мешковатые джинсы и толстовка не могли скрыть ее изящества. Женственности.

«Маленькие женщины»!

Лори. Ну конечно, еще один полноценный сирота из ее любимой книги. Рози читала «Маленьких женщин» прошлым летом, во время поездки в Грецию. И потом перечитывала на осенних каникулах. Она просто влюбилась в эту книгу, и, когда папа спросил, придумала ли она, что дарить сестрам на Рождество, Рози не сомневалась ни секунды. Она упаковала подарки сама, завив ленточку боковой стороной ножниц, как учила мама. А когда они собрались в доме бабушки и настало время дарить подарки, с трепетом смотрела, как Эмма осторожно отлепляет скотч и разворачивает бумагу.

– «Маленькие женщины». Спасибо, Розочка. Я не читала.

Эмма потянулась к ней и крепко обняла. Рози посмотрела на Фиби. На коленях у нее валялась рваная оберточная бумага. Фиби полистала страницы.

Потом тяжко вздохнула и повернулась к отцу.

– Если вернуть в магазин, мне дадут сертификат на ту же сумму?

Эмма повернулась к Фиби и выхватила у нее книгу.

– Фиби! Скажи Рози спасибо.

Эмма – единственное, что было хорошего в этом лете. Эмма называла ее Розочкой и по вечерам через дверь желала спокойной ночи. Разрешала самой выбирать канал и заплетала ей волосы, пока они вместе смотрели телевизор.

В отличие от сестры, Фиби, заходя в гостиную, первым делом забирала пульт. Или, если пришла первой, демонстративно перебиралась с дивана на пол, когда Рози осмеливалась присесть рядом. А в середине лета, когда они вместе с Мэри и Лиззи возвращались с пляжа в Филикстоу, Фиби ущипнула себя изо всех сил, так что осталось красное пятно, а потом заорала, свалив все на Рози, и Мэри пришлось съехать на обочину, пока все не успокоились.

Рози провожала Фиби взглядом, пока та не скрылась в сумерках. Скоро совсем стемнеет. Куда она собралась? За стенкой продолжался заунывный вой, который Фиби называла музыкой. Уловка? Или она просто вышла на прогулку?

Для местных «прогулки» были основным видом досуга. Лиззи и Мэри каждый вечер, до ужина, наматывали по деревне километры, чтобы «оставаться в форме». Даже отец время от времени заглядывал к ней в комнату и говорил, что хочет размять ноги. Дома, в Лондоне, он никогда не ходил пешком без конкретной цели.

Налетел ветер; Рози, поежившись, захлопнула окно и вернулась к кровати. На розовом покрывале все так же лежала школьная форма, а поверх формы – несчастный галстук.

Как странно, что мама никогда не увидит ее в этой форме.

5

Фиби стоит в оранжерее, покачиваясь взад и вперед. Сын лежит у нее на плече, платье под его теплым тельцем липнет к коже.

Прищурившись, Фиби вглядывается вглубь сада. Там, под деревом, стоит Рози – она склонилась и рассматривает что-то лежащее на траве. Солнечные лучи сеются сквозь листву, и ее кожа кажется крапчатой – ни дать ни взять хищница в засаде, – но тут Рози выпрямляется, потягивается и забирается на стул у края стола. Вытянувшись на цыпочках, она наматывает конец нити из флажков на одну из низко свисающих ветвей.

Засопев, младенец укладывается поудобнее и подтягивает голые ножки к животу. Его спина, как черепаший панцирь, идеально ложится под ладонь. Фиби шепчет сыну успокаивающую бессмыслицу, прижимается губами к мягким темным завиткам на темечке. В носу становится щекотно, и она задирает голову, чтобы остановить чих.

Вообще-то он сейчас должен быть наверху, в переносной люльке, рядом с сестрой, которая дрыхнет без задних ног на надувном матрасе в обнимку с полусдувшимся воздушным шариком. Но когда он наелся – когда Фиби почувствовала, как его губы, испачканные ниточкой молочной слюны, выпустили сосок, когда взгляд его осоловел, а тело обмякло, – она, уступив эгоистичному порыву, просто не смогла заставить себя выпустить сына из рук. Ей хотелось вдыхать его запах, чувствовать, как работают маленькие легкие, прижатые к ее груди. Ей необходимо было держать его при себе как талисман, оберег от сглаза. Никто не тронет женщину со спящим младенцем на руках. Фиби знает, что сегодня ссоры под запретом, но эта духота, это звенящее в воздухе ожидание в сочетании с очагами суеты по всему дому – да что там, само ее присутствие в этом доме заставляет поверить, что, несмотря на запреты, конфликта не избежать. Фиби буквально чувствует, как в воздухе искрит напряжение.