Кейт Сойер – Сад в Суффолке (страница 9)
Рози с треском захлопывает окно и через несколько секунд появляется в соседнем.
– Днем окна надо закрывать, а на ночь – открывать. Неудивительно, что тут такая духота. Закрыть твое?
Фиби мотает головой, выразительно тычет на окно комнаты, где спит Клара, и прижимает палец к губам.
– Ох, точно. Прости! – Рози закрывает окно в комнате Эммы и задергивает шторы.
Со дня приезда Фиби заглядывала туда всего один раз. Казалось неправильным заходить в комнату, где сегодня будет спать Эмма. Она словно нарушала границы, установленные в далеком прошлом. Поэтому Фиби просто сняла небольшую вышивку в рамочке, которая висела над дверью, сколько она себя помнила, протерла пыль краешком платья, повесила назад на крючок и поправила пальцем.
Она знала, что ностальгии не избежать. Конечно, возвращение в дом детства, прощание с местом, где она выросла, не могло не пробудить воспоминания. Но Фиби оказалась не готова к тому, что это будут за воспоминания. К тому, что ей придется переживать заново.
6
Фиби закрыла глаза, и по ее потному лицу расплылась улыбка.
«Все равно что очнуться после сотрясения мозга».
Она фыркнула. Смешок получился приглушенный: ее лицо было прижато к его груди.
Секс как сотрясение мозга? Ничего себе заявление. Пожалуй, не стоит повторять его вслух.
Не всякий секс. Не тот секс, который бывал у нее раньше и почти стерся из памяти.
Но потрясающий секс с человеком, которого по-настоящему хочешь… Потрясающий секс с человеком, которого любишь столько, сколько она любила Майкла Реджиса…
Они могли бы заниматься сексом уже много лет. Если бы только она призналась, что любит его, в тот вечер в Бангкоке.
Она уже и забыла, как это бывает. Забыла поразительную ясность мыслей, наступающую сразу после. Это было время, идеально подходившее для письма. В первые секунды после оргазма идеи, прежде плясавшие на периферии сознания, тонущие в повседневном потоке мыслей, обретали четкость.
Алкоголь производил схожий эффект. Отчасти поэтому она так охотно пристрастилась к выпивке. Однажды Фиби сказала об этом на встрече анонимных алкоголиков. Правда, она не помнит, где конкретно, в каком городе, на какой из встреч: за минувшие годы она столько раз пыталась завязать, что в памяти все смешалось.
– Он замедляет течение. – Она всхлипнула. Ответом ей были непонимающие взгляды. И «место, где можно не бояться осуждения» вдруг перестало быть таковым.
Майкл ее понял. Он всегда понимал.
Фиби рассказала ему об этом давным-давно, еще в Кембридже, когда они только познакомились. Они лежали рядышком на зеленой лужайке городского парка и курили.
– По-моему, травка в этом плане эффективнее всего.
Она чертила пальцами в воздухе и любовалась фантомными следами, возникающими на долю секунды, пока зрительные нервы запоздало обрабатывали информацию.
– В каком плане?
Левая рука Фиби касалась его кожи, и она почувствовала, как вибрирует его голос.
– Она замедляет течение.
– Да, вроде как заглушает шум.
Майкл ее понял.
В конечном счете к этому все и сводилось. Внутренняя связь. Понимание без необходимости объяснять. Он понял, что Фиби имеет в виду быструю взбаламученную реку, бурлящую в ее сознании. Идеи, мысли и планы, которые несутся в этом потоке и, если отвернуться хоть на миг, не ухватиться за них сразу, камнем пойдут на дно и безвозвратно затеряются в мутных глубинах разума.
Стремительность, с которой работало ее сознание, была особенно заметна во время ходьбы. Когда она шла куда-нибудь, не доставая телефон, и не надевала наушники, чтобы послушать, как подкалывают друг друга ведущие любимых подкастов, поток мыслей становился невыносимым. Они окружали ее, повисали вокруг головы пузырями, как в мультиках, делились и размножались, как клетки. Это происходило непрерывно, с того момента, как Фиби разлепляла глаза, впуская в себя день, и до тех пор, пока не засыпала вечером. Работа мозга замедлялась только во сне. Но иногда мысли не отпускали ее даже ночью, то и дело выдергивая из сна.
Неудивительно, что она так быстро уставала.
Но во время секса – хорошего секса – мысли просто… исчезали.
Но только во время. Непосредственно
Скажем, сегодня, когда она открыла дверь и увидела на пороге Майкла с покрасневшими глазами и с дорожной сумкой у ног, она впустила его в квартиру, не говоря ни слова. Но в ее голове уже вовсю настраивался оркестр.
Она усадила его на диван с кружкой чая. Потом быстро открыла окно в свободной спальне, перестелила постель и начала набирать ванну. Достала новый брусок мыла, положила рядом с кранами. Спрятала в шкафчик под раковиной баночку осветляющего крема для волос, которым мазала пушок над губой, задумалась на секунду, зачем это сделала. Но стоило ей замереть, как мысли хлынули с новой силой; она встряхнула головой, вернулась в гостиную и выдала Майклу самое большое из своих полотенец, извинившись за то, что оно недостаточно мягкое.
Пока он мылся, Фиби поочередно открыла холодильник, кухонные шкафы, приложение для доставки и снова холодильник, уставилась в освещенное нутро, как будто могла найти там ответы. Почему он не снял номер в гостинице? Почему не поехал в какой-нибудь «Ритц»? Почему, в конце концов, не попросил ассистента, менеджера, продюсеров подобрать для него жилье? Он легко мог найти для ночевки что-нибудь поприличнее ее полуобжитой кэтфордской квартиры.
Она помахала рукой у себя перед носом, прогоняя мысли, которые роились вокруг, как туча мух.
В ванной зажурчала вода – Майкл выдернул пробку, – и Фиби, встрепенувшись, взялась за дело: вскипятила подсоленной воды, срезала с усохшего зубчика чеснока зеленый росток, раздавила его ножом и мелко порубила, сняла с пары помидоров сморщенную кожицу и порезала их тоже.
Он вошел в кухню, источая химозный запах миндаля, и Фиби подумала сперва про марципан, потом про цианид, встряхнула головой и извинилась за то, что в доме нет ни капли спиртного.
Он налил им по стакану воды, нашел приборы и разложил на облупленном журнальном столике.
– Кажется, я помню этот столик по кембриджским временам.
– Откопала в мамином гараже, когда вернулась из Нью-Йорка. Привет из девяностых, конечно, но на первое время сойдет, пока не начну снова нормально зарабатывать.
Фиби поставила на столик две тарелки спагетти. Они поблескивали от оливкового масла; посыпанные мускатным орехом завитки тертого сыра быстро плавились.
Они сели на полу. Она – спиной к дивану. Он – напротив. Он спросил, над чем она сейчас работает. Она сказала, что пишет книгу, что-то вроде мемуаров. Она спросила его про фильм. Он сказал, что его бесит режиссер.
В груди засвербило от осознания, что они, совсем как раньше, сидят за тем самым столиком, за которым была съедена сотня порций спагетти, и едят сто первую.
Было ли в ее жизни время, когда она не хотела Майкла?
Разве что поначалу.
В первые секунды знакомства она сочла его ханжой. Скучноватым, если уж совсем начистоту. И ботинки у него, Фиби как сейчас помнила, были дурацкие. С ним было комфортно в общении, и это здорово облегчило жизнь в те странные первые недели, но Фиби остро сознавала потребность в новых друзьях – тех, кто допустит ее в свой круг общения; она испытывала стойкое ощущение, что их с Майклом дружба отчасти зародилась из взаимной нужды в хоть какой-нибудь компании на время поиска новых контактов.
Был еще момент жгучей обиды, когда она явилась на прослушивание, вписала свое имя в список, прикрепленный к небольшому планшету, и вдруг двумя строчками выше увидела имя Майкла. Когда она вошла в аудиторию, он шевельнул кончиками пальцев в знак приветствия и шутливо поджал губы – дескать, виноват. Она тогда ужасно разозлилась оттого, что он и здесь последовал за ней. Это был ее шанс наконец сепарироваться, расширить круг общения. А ему хватило совести помогать ей разучивать роль и ни разу не упомянуть, что он тоже собирается на прослушивание – и не куда-нибудь, а на «Гамлета»! Несколько недель он сидел напротив нее в кафе, ждал, притулившись на краешке кровати, пока она красилась, ходил вместе с ней из колледжа в паб, катя велосипед по мокрой брусчатке и слушая, как она репетирует, кивал в особенно удачных местах и не обмолвился ни словом. Что ему стоило сказать? Он мог упомянуть об этом в любой момент. Пока поправлял ее, когда она перепутала порядок цветов, пока слушал, как она разучивает песенку. Что ему стоило ввернуть в разговор: «Я тоже там буду»?
Она так и не смогла до конца отпустить обиду. Даже спустя почти двадцать лет.
То прослушивание она помнила так же четко, как другие события в своей жизни. Его прослушивание.
Как на секунду в мире отключилась гравитация. Как она, Фиби, перестала дышать, а ее сердце перестало биться, и всякое движение в воздухе вдруг прекратилось, как будто аудитория вместе со всеми, кто был внутри, погрузилась в холодец. Майкл заговорил, и перед ней возник совершенно другой человек, и в то же время это был он, Майкл, похожий на себя самого больше, чем когда-либо на ее памяти. Она поняла его – не только Майкла, но Гамлета, самого Шекспира! И поняла кое-что о себе. И стала лучше понимать всех, кого знала, всех, кого встречала за свою жизнь.