Кейт Сойер – Сад в Суффолке (страница 2)

Затаив дыхание, Мэри несколько долгих секунд смотрит на грудь Ирэн: дышит или нет? С тех пор как Ирэн перебралась к ней, Мэри делает это по несколько раз в день. Кто бы мог подумать, что, хотя дети давно разъехались, настанет время, когда она снова будет проверять чужое дыхание во сне.

У нее екает сердце. Неужели?.. Предчувствие, которое мучило ее в последнее время…

Ирэн раскатисто всхрапывает, и Мэри переводит дух.

Она отворачивается от Ирэн. Взгляд скользит вдоль составленных вместе столов и останавливается на паре массивных стульев во главе стола, смахивающих на троны. Мэри кладет раскрытую ладонь на живот, как показывала вчера Рози, и старается сосредоточиться на дыхании. Что там нужно представлять? Треугольник?

Инстинкт – бежать! – заглушает остальные чувства. Хочется бросить скатерть, рвануть к задней двери, сдернуть ключи от машины с крючка – жуткая безвкусица этот крючок, Мэри привезла его хохмы ради из отпуска на Майорке с Лиз – и уехать.

Конечно, она так не поступит.

Больше всего на свете она хочет быть здесь. Она ждала этого дня почти два года… Сорок лет, если уж быть честной с собой.

Это начало новой жизни.

Она должна радоваться.

И она рада. Очень.

Но там, где начинается новая жизнь, кончается старая.

2

Мэри сидела на скамейке у гостиницы перед парком. Каменная кладка по периметру поблескивала на утреннем солнышке, легкий ветерок далеко разносил крики играющих детей.

Прогулка до центра оказалась неожиданно утомительной, особенно в ее положении. Дорога шла в горку, и, хотя уклон был совсем небольшой, Мэри быстро выбилась из сил, чего раньше с ней не бывало.

Она посмотрела наверх. Прозрачные клочья облаков терялись в бескрайнем голубом небе.

– Ага, вот он. Дом! Констебл-кантри[1]. – Ричард подвел ее к полотну с пасущимися пятнистыми коровами.

– Тут написано «Эссекс». – Она ткнула пальцем на табличку справа от тяжелой резной рамы.

Ричард насупился, но тут же просветлел лицом и широким жестом обвел галерею.

– Эссекс, Суффолк. В любом случае – Восточная Англия. Только представь, как здорово будет жить в таком живописном месте. Вон какое небо красивое.

По крайней мере, в этом он не ошибся. Небо и правда было что надо.

Мэри опустила глаза. Последние несколько недель она с трудом узнавала собственные ноги. Босоножки ей все еще нравились, но домой она вернется со свежими мозолями: в последнее время ноги страшно отекали на жаре.

При мысли о предстоящем вечере в ней снова шевельнулась тревога. Что надеть? У нее почти не осталось приличных платьев, в которые поместится живот, а сегодня утром выяснилось, что проблема распространилась и на обувь.

Она живо представила лицо Ирэн: легкая испарина под слоем пудры, кислая улыбка, с которой свекровь наблюдает, как Мэри неуклюже спускается по лестнице, цепляясь за перила пальцами с облупленным лаком на ногтях, который увидят все ее гости.

Когда Ричард привез ее знакомиться с родителями, Мэри из вежливости разулась на пороге.

– Нет-нет! – закричала Ирэн, но быстро взяла себя в руки и растянула губы в улыбке. – У нас не принято разуваться, Мэри.

Она потерла стопу: перемычка босоножек впивалась в кожу. Надо будет заглянуть в «Дебенхэмс», поискать какие-нибудь тканевые тапки. На «домашние посиделки» у Ирэн и Берта в чем попало не покажешься, к тому же ей все равно нужна новая обувь на ближайшие пару месяцев. Если она начнет разгуливать по городу босиком, возмутится не только Ирэн.

Мэри нервно сглотнула, в животе разгорелась изжога. Она полезла в сумочку за таблетками.

Утром ей удалось отвертеться от традиционной копченой селедки с яичницей, которую в доме свекрови ели по субботам, но перед глазами до сих пор стоял покрытый желтковой слизью язык Ирэн, которая, выгнув брови, тыкала пальцем в тарелку Мэри со словами: «Завтрак – самый важный прием пищи». Мэри тогда чуть не стошнило, но она только улыбнулась и кивнула, вяло пережевывая намазанный маслом тост – единственное, что худо-бедно принимал ее страдающий от постоянного несварения желудок.

Обычно Мэри любила и поесть, и – в особенности – собираться за столом всей семьей, но неизменная тарелка горячей белковой пищи по утрам быстро отбила у нее любовь к совместным трапезам. Ходить по бежевым коврам Ирэн в грязной уличной обуви было дико, но это не шло ни в какое сравнение с необходимостью каждый день в восемь утра при полном параде спускаться к обильному горячему завтраку, совершенно не сочетавшемуся со ржаными хлебцами и творогом, которыми Ирэн питалась в остальное время дня. Но за шесть долгих недель, что Мэри прожила у родителей Ричарда, она привыкла философски относиться к любым странностям и держать язык за зубами в любых обстоятельствах. В особенности когда речь заходила о Маргарет Тэтчер, что, увы, случалось чаще, чем хотелось бы.

Помогая себе рукой, Мэри оттолкнулась от скамейки, чтобы встать, и у нее вырвался тихий стон, живо напомнивший звуки, которые она порой издавала в спальне. И без того горячие щеки вспыхнули еще сильнее, и Мэри испуганно заозиралась. К счастью, на тротуаре не было ни души. Воспользовавшись случаем, она поправила трусы, врезавшиеся между ягодицами, и одернула прилипшее к ляжкам платье. Мэри знала, что представляет собой то еще зрелище: выходя из дома, она видела свое отражение в зеркале у двери. Она напоминала воздушный шар, наряженный в наскоро сшитые между собой занавески.

Она с точностью до дня знала, когда забеременела. Никогда, даже в брачную ночь, она не подпускала к себе Ричарда без предварительного похода в ванную за контрацептивной губкой. До сих пор не верилось, что тот необдуманный шаг, тот один-единственный раз на диване изменил ее жизнь столь кардинальным образом. И все-таки это случилось, и теперь она стояла в необъятном платье в цветочек посреди захолустного английского городка, обливаясь потом от тяжести новой жизни.

Рыночную площадь отличал особый мотив, который Мэри быстро выучила наизусть: «Ба-а-а-наны! Ба-а-а-наны! Цве-еты! Два пучка фунт! Клу-у-убника! Местная, вкусная! Кому клубники?» Голоса продавцов звенели, отражаясь от туго натянутых брезентовых козырьков. В теплом воздухе стоял тяжелый овощной аромат, оттененный едва уловимым, но стойким навозным душком, долетавшим со стороны животноводческих рядов за зданием универмага, и резкой вонью рыбного прилавка, от которой Мэри немедленно замутило.

В первое воскресенье после переезда к Ирэн и Берту она предложила взять на себя приготовление обеда. Ирэн сама настояла, чтобы они пожили у них, пока выбирают дом, но всеми силами демонстрировала, что их присутствие ей в тягость. И хотя Мэри имела в виду разовую помощь с готовкой, тот воскресный обед как-то сам собой превратился в еженедельное мероприятие. Не сказать чтобы от этого Ирэн сменила гнев на милость, но Мэри продолжала готовить по воскресеньям – не в последнюю очередь потому, что это была единственная возможность поесть того, чего ей хотелось. Вся ее неделя выстраивалась вокруг составления воскресного меню, похода за продуктами и готовки. Без работы и домашних хлопот она поначалу чувствовала себя совсем потерянной и выныривала из бурлящей пены будней только в пятницу вечером, когда возвращался Ричард, и в субботу утром, перед традиционным походом на рынок.

Скажи ей кто-нибудь год назад, что к июлю 1980-го главным событием ее недели станет покупка картошки у продавца, который дует в бумажный пакет, чтобы его расправить, она бы только посмеялась. Но с Нового года ее не покидало ощущение, что она утратила всякую самостоятельность. Что жизнь идет своим чередом, а она, Мэри, волочится следом на веревочке.

Во дворе нового клуба Ричарда было слышно, как гудит Трафальгарская площадь и отбивает двенадцать Биг-Бен.

– Настало наше десятилетие, миссис Робертс.

Ричард заправил ей за ухо кудряшку – она как раз сделала перманент. В тот момент Мэри впервые замутило. Она списала это на поцелуи, шампанское и танцы.

А когда похмелье прошло, поняла, что у нее задержка.

Увидев две полоски, несколько недель она убеждала себя, что жить с младенцем в большом городе – задача вполне посильная. Она успела полюбить Лондон, их уютную квартирку, насыщенную культурную жизнь, и ей совершенно не хотелось от всего этого отказываться. Но она все чаще ловила себя на том, что наблюдает за женщинами, которые, обливаясь потом, заталкивают коляски в общественный транспорт, все чаще обращала внимание на то, что их уютную квартирку отделяет от земли три лестничных пролета. Она перебирала в памяти коллег, которые уволились после рождения ребенка в последние пару лет, и понимала, что не все из них ушли по собственной воле. Осознание это только укрепилось, когда она по секрету рассказала о беременности Элисон из «Красоты» и та заметила, что во всей редакции дети есть только у Эда из «Путешествий». А потом, в холодном кабинете больницы Святого Георгия, узистка наморщила лоб и спустя несколько невыносимо долгих мгновений повернула к ним монитор, и при виде призрачных очертаний и быстро стучащего сердца на Мэри обрушилось осознание, что это по-настоящему. Что у нее будет ребенок, о котором придется заботиться, и что этому ребенку понадобится больше места, а ей – больше поддержки, чем могут предложить подружки с работы, с которыми можно время от времени пропустить бокальчик вина.