Кейт Сойер – Сад в Суффолке (страница 4)

Мэри кивнула, проглотила ком в горле и почувствовала, как заливается краской.

Девушка выпрямилась и отдала парню последний пакет. Обтерла о штаны испачканные соком ладони, оставляя на черной коже блестящие следы, и протянула Мэри руку.

– Лиззи. Лиз.

А потом Лиз улыбнулась, и Мэри едва сдержалась, чтобы не выпалить, какая она невероятная красавица. Щекам снова стало жарко; она поспешно отвела взгляд от пронзительных синих глаз новой знакомой и начала рассматривать ее волосы. Вблизи ирокез смотрелся еще внушительнее. Монолитный, словно из кости вырезанный гребень. «Рог у носорога – на самом деле волосы», – неожиданно всплыло в голове; мысль до того несвоевременная, что Мэри испугалась, не повредилась ли рассудком от потрясения. Тут она заметила, что слегка пошатывается, а в глазах плывет.

– Ого! Ты как, нормально?

Парень приобнял ее за плечи, поскрипывая кожаной курткой. Мэри кивнула: теперь, когда он ее поддерживал, ей и правда полегчало. Тошнота отступила. Ей просто было жарко и тяжело носить семимесячный живот, а еще она вдруг резко почувствовала, что до крови натерла пальцы на ногах.

– Хочешь, мы кому-нибудь позвоним? – Лиз кивнула на таксофон через дорогу. – Или проводить тебя до стоянки такси?

– Или до дома? Я могу понести пакеты.

Мэри тупо кивнула.

– Спасибо. Буду признательна, если вы немного со мной пройдетесь.

Лиз снова улыбнулась – малиновые губы растянулись, обнажая зубы, чистые и ровные, не считая небольшого зазора между двумя верхними резцами.

– В какую сторону?

– Туда, за скотный рынок. – Мэри показала в направлении дома Берта и Ирэн.

– Это, наверное, рядом с моими стариками.

Лиз бережно взяла Мэри под руку, и они пошли.

Какая-то женщина с клетчатой сумкой на колесиках резко остановилась и уставилась на них, приоткрыв рот. Мэри задохнулась от возмущения.

– Закрой рот, а то муха залетит! – крикнула она и высунула язык.

Женщина в ужасе попятилась, а Лиз, согнувшись пополам, покатилась со смеху.

Внутри потеплело. Когда ей в последний раз удавалось кого-то рассмешить? Мэри украдкой глянула поверх опущенной головы Лиз – и встретилась взглядом с подведенными глазами. Она съежилась, пойманная с поличным. Но тут парень подмигнул, и Мэри тоже невольно прыснула.

Они прошли через рынок и двинулись к дому свекров.

Только потом – когда Ирэн поинтересовалась, зачем было тратить деньги на такие дрянные сливы, – Мэри поняла, что всю дорогу до самого дома не вспоминала о стертых пальцах и раздраженной коже бедер, трущихся друг о друга.

3

Рози останавливается и, зажмурившись, подставляет лицо солнцу. Гладкие камни, которыми вымощен двор, раскалились так, что больно ногам. Но она не двигается. Она ждет, чувствуя, как лучи солнца припекают щеки.

Иногда оно ей снится. Солнце. В те ночи, когда она видит сны, а не проваливается в забытье от усталости. Ей снится, что она загорает в парке. Мажется солнцезащитным кремом. Листает приложения к воскресной газете. С хрустом впивается в зеленое яблоко, и оно брызжет кислым соком во рту. А потом мир начинает искажаться, слова в газете размываются, яблоко превращается в жижу и утекает сквозь пальцы, и тогда Рози понимает, что спит. Потом приходит ощущение пустоты, отсутствия чего-то – кого-то – важного.

А потом она просыпается в своей постели, захлебываясь паникой, но постепенно к зрению возвращается четкость, и в электронном свете цифр на будильнике Рози видит, как мерно вздымается спина Данияла. Тогда она начинает дышать вместе с ним и снова проваливается в беспокойный сон.

Рози опускает взгляд на ворох праздничных флажков, которые держит в руках, и на секунду слепнет. Солнце отражается от золотой нити, которой она так долго вышивала подсолнухи. Рози жмурится, приставляет ладонь козырьком ко лбу и, щурясь, оглядывает сад. Протягивает флажки Мэри, как сверкающее подношение.

– Куда их?

– На дерево, пожалуйста!

Мэри застилает стол скатертью, разглаживает складки, берет из стопки следующую, разворачивает, расправляет. Покряхтывая, наклоняется над столом, и Рози замечает под ее пестрым халатом что-то белое – краешек кружева, обрамляющего декольте.

Праздничное белье.

Рози прижимает флажки к груди и крепко зажмуривается.

Пожалуйста, думает она, пусть сегодня все пройдет хорошо.

– К слову, дождя не будет. Я проверяла прогноз.

– Да.

Губы Мэри трогает легкая улыбка.

– Ты пробовала дышать, как я показывала? Слушала запись с медитацией?

– Да, да.

Рози сваливает охапку флажков на кресло, которое вынесли из оранжереи, и оглядывает сад, подмечая перемены.

От мощеного дворика до самого края сада тянется вереница разномастных столов и стульев, полускрытых развесистыми ивовыми ветвями. Стулья пришлось сносить во двор со всех комнат. Дорогие обеденные с мягкой обивкой вперемежку с простецкими деревянными. Пластиковые садовые кресла, когда-то изумрудные, а теперь бледно-зеленые, выгоревшие на солнце. Между ними – два стула с высокими спинками, рядом старый фортепианный табурет – от самого фортепиано давно избавились после неутешительного вердикта настройщика. Хотя Фиби и намеревалась стать британской Тори Эймос, никто из них не ушел на музыкальном поприще дальше «Собачьего вальса». Тут же – уродливые плетеные кресла из оранжереи и даже несколько мягких кресел.

Когда Мэри сказала, что планируется сорок четыре человека, включая детей, Рози стало грустно оттого, что свадьба будет такой скромной.

– Ты в курсе, что ограничения сняли?

– При чем тут ограничения? – Даже по телефону голос Мэри звучал очень громко. – Просто иначе их будет некуда посадить. К тому же вечером, когда будут танцы, придут еще гости. Не переживай! Народу будет больше, чем на двадцать первый день рождения Фиби.

Хорошо бы их не пришлось в таком же количестве везти в больницу на промывание желудка, подумала тогда Рози.

– Гарфилд, старичок! – Кот распластался на траве у нее под ногами. – Бедненький. Как думаешь, он скучает по Лазанье?

Мэри на секунду задумывается, и ее лицо принимает серьезное выражение.

– Иногда я замечаю, как он сидит под алычой с очень грустным видом.

– Правда?

– Ну конечно нет, милая. Эта развалина собственный хвост не узнает. Неужели ты думаешь, что он помнит про сестру, похороненную в коробке из-под обуви?

Рози приседает и гладит кота по рыжим бокам, осторожно проводит пальцами по мягкой белой шерстке на груди и круглом брюшке. Этот толстяк совсем не похож на поджарых городских бродяг, которые снуют по дворам на ее улице. Не похож он и на породистых котов, которых Рози замечает за решетчатыми окнами, когда идет по заставленному машинами тротуару в окрестностях больницы. Эти благородные узники наблюдают за ней своими широко расставленными глазами, как меховые лягушки. Нет, Гарфилд совсем не такой: это упитанный деревенский кот, который в былые времена, когда молоко разносил молочник, вскрывал серебристые крышечки на бутылках, чтобы слизать сливки.

Гарфилд лежит на траве пузом кверху, раскинув лапы, как морская звезда.

Нужно чувствовать себя в полной безопасности, чтобы так лежать.

Рози, чтобы заснуть, надо прикрыть все уязвимые места, поэтому она сворачивается калачиком или, в последнее время, вытягивается в струнку вдоль теплого тела Данияла.

– Как дела у отца, не видела?

– Даниял ему помогает. – Рози потягивается, одергивает задравшийся верх от купальника, затягивает потуже узелок на шее. – Чувствую себя виноватой.

– Он ведь сам вызвался?

– Само собой.

– Тогда не переживай. Помощь отцу точно не помешает. Он скорее умрет, чем признается, но он слишком много на себя взвалил.

Рози останавливается у кресла. Бабушка спит с открытым ртом, запрокинув голову. Ее лицо, такое подвижное, когда она говорит, во сне выглядит гораздо старше, чем обычно. Губы подведены карандашом и накрашены помадой. Контур получился чуть кривоватый, и кажется, что уголок рта с одной стороны немного опущен. Ресницы слиплись от щедрого слоя туши, нанесенной нетвердой рукой.

Буду ли я краситься, когда мне стукнет восемьдесят?

Рози редко красится. Ей некогда. Она знает, что Мэри и бабушка строго придерживаются трехступенчатого ухода с очищением, тонизированием и увлажнением, но сама едва находит силы смыть тушь с помощью бруска мыла, прежде чем рухнуть лицом в подушку.

– Может, разбудить ее? Мне кажется, ей не очень удобно.

Рози аккуратно поддевает подбородок Ирэн и закрывает ей рот. Немедленно из бабушкиного носа, как барабанная дробь, аккомпанирующая птичьему пению, вырывается булькающий всхрап.

– Я только хотела сказать: хорошо, что она не шумит, – смеется Мэри, но Рози ласково поглаживает седые букли на бабушкиной голове. Завитки на ощупь твердые и хрупкие – кажется, чуть-чуть надавишь, и сломаются. Рози наклоняется и целует бабушку в макушку, а потом подходит к Мэри, которая расстилает и расправляет скатерти.

– Красивые! И выглядят дорого.

– Они и есть дорогие. Мы их взяли напрокат.