Кейт Сойер – Сад в Суффолке (страница 14)

– Папа купил, чтобы смотреть крикет, когда он тут гостит.

Фиби плюхнулась на диван и съехала вниз по спинке. Футболка задралась, обнажив полоску живота. Майкл повернулся к работающему в беззвучном режиме телевизору – на экране Роман Абрамович пожимал руки каким-то типам в костюмах.

– Тебя мы, скорее всего, положим здесь. Зависит от того, будет ли папа пить. Если нет, то он, скорее всего, вернется в Лондон, так что сможешь занять раскладушку в кабинете. – Она кивнула на остекленную дверь в дальней части гостиной.

Потом она показала ему туалет на первом этаже.

– Зал почета.

Это была крошечная комнатушка с зелеными стенами, плотно увешанными дипломами и похвальными грамотами за различные достижения, от победы на соревнованиях по плаванию до безупречной посещаемости.

– Все началось с того, что папина газета получила премию Британской прессы. Ну а мама решила продолжить традицию после его ухода из журналистики. Большинство принадлежит Эмме – ее хлебом не корми, только дай показать, что она лучше всех. Кто знает, может, если я возьмусь за ум, тоже заведу себе чулан с трофейными пылесборниками.

Она остановилась у подножия лестницы и, уставив палец в потолок, описала над головой круг.

– Мама, Эми, Рози, я, мамина мастерская, она же хламовник, там даже дверь до конца не открывается, ванная, – перечислила она и посмотрела на часы. – Выпьем чего-нибудь во дворе? Все равно переодеваться к ужину еще рано.

Майкла в очередной раз посетило ощущение, что он каким-то образом очутился в пьесе Ноэла Кауарда.

К тому времени, как кто-то наконец упомянул ужин, солнце уже клонилось к закату; Майкл зверски проголодался и начал нервничать. Вдобавок ко всему, он довольно много выпил.

После косяка они с Фиби перешли на джин с тоником и, нежась в лучах вечернего солнца, хохотали над ее детскими воспоминаниями. Как однажды, когда ее заперли в комнате, она попыталась спуститься по глицинии и сорвала со стены всю лозу. Как Эмма чуть не утонула в пруду («как Офелия»), когда пыталась достать запутавшуюся в водорослях туфельку. Эмма, которая в этот момент как раз проходила мимо в своем купальнике, обняла Фиби за плечи и сообщила Майклу, что это Фиби зашвырнула ее туфельку в пруд, после чего закатила истерику, и Эмме пришлось лезть в воду.

– Так ты, выходит, рецидивистка?

Фиби показала ему язык, а Эмма чмокнула сестру в макушку и скрылась в оранжерее.

Потом к ним присоединилась Мэри. Она приготовила коктейли – какое-то отвратительное красное пойло из Италии, смешанное со льдом и газированной водой. Напиток был горький, с фруктовыми нотками, и живо напомнил Майклу о том случае, когда он попытался выпить целую бутылочку концентрированного лимонного сока, чтобы впечатлить приятелей сестры. Скоро подоспели Лиззи с Иэном, о которых он столько слышал. У нее – ярко-красное каре и невероятная улыбка, у него – сильный шотландский акцент и крепкое рукопожатие. Оба на днях вернулись с Амальфийского побережья и привезли с собой густой загар и пару бутылок игристого вина. Когда Лиззи и Иэн расцеловались со всеми и суета немного улеглась, они уселись рядом с Майклом и засыпали его вопросами.

Мэри скрылась в доме, и вместо радио – только теперь Майкл осознал, что с его приезда оно не замолкало ни на секунду, – заиграла музыка, в которой он узнал раннего Принса. Мэри вернулась с бокалами для шампанского на подносе в сопровождении Рози, которая несла несколько вазочек с орешками, оливками и хлебными палочками.

– Чтобы настроиться на праздничный лад.

В этот момент за живой изгородью заурчал мотор и зашуршал гравий, и они дружно повернули головы.

Фиби и Эмма заговорили одновременно:

– Класс.

– Класс.

– Смотрите у меня. – Мэри грозно покачала им бокалом просекко.

Из-за изгороди появился отец Фиби в сдвинутых на лоб «рэйбенах» и с позвякивающим пакетом из «Уэйтроуза»[5] в руке.

– С днем рождения, пуговка!

С этого момента нить разговора от Майкла начала ускользать.

– Совсем отказаться от тестирования на животных невозможно.

– С Блэром вот какое дело…

– Это варварство.

– Фиби говорила, ты живешь с бабушкой?

– В основном на мышах и крысах.

– Мы с сестрой живем у бабушки с двухлетнего возраста.

– Пересадка в Париже – сорок минут. То есть либо со всех ног бежать в метро, либо папа раскошелится на двадцать фунтов, чтобы мы заказали такси.

– Подлить тебе?

– Почему-то всех беспокоят исключительно собаки и обезьяны.

– А ты что, против?

– Почему всегда я? Вон, маму попроси!

– Да. Только бабушка.

– Такова цена науки.

– Выходит, ты уже определился? Пойдешь в актеры?

– Если бы мне пришлось выбирать между Лиз и собакой, я бы выбрал собаку.

– Она, наверное, очень тобой гордится.

– Ты так загорела, зайка. Тебе идет.

– За это я тебя и люблю.

– Хочешь играть в «Жителях Ист-Энда»?

Казалось, каждый из них одновременно поддерживает два разных разговора.

Потом все переругались, вспоминая, где Эмма заснула на солнце и угодила в больницу, во Франции или в Италии; перебранка перетекла в ожесточенный спор о коммерческом успехе «Кода да Винчи». Дело шло к драке, но тут, на счастье, подоспела бабушка Фиби, Ирэн. Ярко накрашенная, она явилась под руку с мужчиной вдвое младше нее, которого Фиби и Эмма, по-видимому, заранее условились называть «дедушкой», чем быстро вогнали его в краску.

– А ну перестаньте, – донесся до Майкла, зажатого между сестрами, сердитый шепот Мэри.

Беседа снова рассыпалась на множество бессвязных ручейков. Иэн жаловался на коммерциализацию Гластонберийского фестиваля последнему человеку, которого можно было заподозрить в любви к современной музыке.

– Душ, Ирэн! Они установили душевые кабинки!

Рози рассказывала Лиз о своих планах на будущий учебный год.

– Хотелось бы в Глазго, если наберу достаточно баллов.

Кавалер Ирэн рассказывал, как старый животноводческий рынок постепенно уступает место магазинам.

– Каждый сможет подобрать что-нибудь на свой вкус. Вас, юные леди, возможно, заинтересует, что «Топшоп» уже приобрел торговую площадь.

Этот невинный комментарий почему-то вызвал особенно громкий взрыв хохота.

Ричард делился с Эммой впечатлениями о первом сольном альбоме Бейонсе.

– Я просто не хочу, чтобы из-за этого распалась «Дэстиниз Чайлд», вот и все!

Это был хаос. Великолепный, шумный, дезориентирующий хаос.

Наверное, отчасти дело было в голоде – помимо выпитого в поезде шоколадного коктейля, нескольких хлебных палочек и горстки оливок, у него во рту за весь день не было ни крошки, – но, слушая весь этот галдеж, Майкл не мог вспомнить, когда ему в последний раз было так хорошо и спокойно.

После ужина сели пить кофе – черный кофе из френч-пресса с колотыми кусочками коричневого сахара прямо из коробки, – пока Фиби разбирала открытки и открывала подарки. Бабушка обычно дарила Майклу одежду, которую он сам же и просил, или деньги, чтобы эту одежду купить. Теперь он с удовольствием наблюдал за происходящим. Вся церемония напоминала театральное действо, что ему очень импонировало: то, как присутствующие вручали Фиби красиво завернутые подарки, и как она вскрывала их под ожидающими взглядами, и как ее лицо и лица гостей озарялись изумлением и восторгом при виде сборника пьес Гарольда Пинтера, помады «Мак», трехлитровой бутыли просекко и стопки CD-дисков, какой-то походной складной утвари, платья, рубашки, брюк – разумеется, черных, кулона – такого же, какой Майкл заметил у Эммы, только в виде «Ф» вместо «Э» – и даже, подумать только, новенького ноутбука. Наконец Фиби продемонстрировала им две хрустящие десятифунтовые банкноты, вложенные в одну из открыток.

Если бы Майкла спросили, когда атмосфера за столом переменилась, пожалуй, он назвал бы этот момент.

– Ого! Теперь ты можешь купить мне новые галоши!

– Ну тебя, папа. Спасибо, бабушка.

– Твоя мать предлагала подарить тебе евро, в дорогу. Но на почте собралась жуткая очередь, так что я решила не тратить время.

– Простите за галоши, мистер Робертс. Я вам куплю новые.

– Не вздумай, Майк. – Он почувствовал, как на спину легла теплая ладонь Фиби. – Забудь ты эти галоши, пап.