Кейт Шопен – Пробуждение (страница 3)
Никогда Эдне Понтелье не забыть, как мадам Ратиньоль рассказывала старому месье Фаривалю душераздирающую историю о своих
По пансиону из рук в руки передавалась одна книга. Когда очередь дошла до миссис Понтелье, содержание ее глубоко поразило. Она считала, что такую книгу надо читать тайно, в одиночестве, хотя остальные ничуть не смущались – а вот миссис Понтелье, заслышав шаги, тотчас прятала книгу. Более того, произведение открыто критиковали и обсуждали за столом. Миссис Понтелье решила больше ничему не удивляться – в пансионе что ни день, то какая-нибудь странность.
Приятная собралась компания в тот летний день: мадам Ратиньоль увлеченно шила и частенько прерывалась, чтобы рассказать какую-нибудь историю или интересный случай, при этом взволнованно размахивала безупречными руками; Роберт и миссис Понтелье праздно сидели и время от времени обменивались словами, улыбками и взглядами, в которых читалось установившееся между ними доверие и
Весь минувший месяц Роберт следовал за миссис Понтелье, как тень. В этом не видели ничего удивительного. Когда миссис Понтелье приехала, многие даже предсказывали, что он посвятит себя новой гостье пансиона. Вот уже одиннадцать лет – то есть с пятнадцати – Роберт каждое лето на Гранд-Айл проводил в качестве верного спутника какой-нибудь мадам или мадемуазель. Иногда его внимание привлекала барышня или опять же вдова, но чаще всего – интересная замужняя женщина.
Два лета подряд он провел в лучах присутствия мадемуазель Дювинь. Увы, к третьему лету она умерла – тогда Роберт притворился безутешным и пал ниц перед мадам Ратиньоль в надежде на крохи ее сочувствия и утешения.
Миссис Понтелье с удовольствием любовалась своей прекрасной соседкой, как любуются безгрешной Мадонной.
– Знали бы люди, какая жестокость кроется за этой прелестной оболочкой! – заметил Роберт. – Понимала ведь, как я ее обожал, и позволяла мне! Вечно «Роберт, поди сюда», «Роберт, уйди», «встань, сядь, сделай то, сделай сё», «проверь, спит ли ребенок», «принеси, пожалуйста, наперсток – я его положила бог знает куда», да «почитай мне Доде, пока я шью».
–
– Скорее, как преданный пес! А стоило только Ратиньолю появиться на горизонте, так я у вас и правда превращался в пса.
– Может, я боялась, что Альфонс приревнует, – перебила мадам Ратиньоль с напускной наивностью.
Все трое рассмеялись. Правая рука ревнует левую! Сердце ревнует душу! Раз уж на то пошло, креольские мужья вообще лишены ревности – пагубная страсть у них атрофировалась за ненадобностью.
А Роберт тем временем рассказывал миссис Понтелье о своей некогда безнадежной страсти к мадам Ратиньоль, о бессонных ночах, об огне, столь всепоглощающем, что само море шипело, когда Роберт нырял в него по утрам. А прелестная швея сопровождала его исповедь презрительными замечаниями:
–
Роберт никогда не говорил с миссис Понтелье вот так, полушутя. Она не знала, что и думать. Сколько в его словах было шутки, а сколько – правды? Одно ясно: он часто объяснялся мадам Ратиньоль в любви, даже не помышляя, что его воспримут всерьез. Слава Богу, он не вел себя так с миссис Понтелье! Это было бы неприемлемо и глупо.
Миссис Понтелье взяла с собой принадлежности для рисования, которым время от времени развлекалась. К слову, это развлечение ей очень нравилось. Никакое другое занятие не приносило ей столько радости.
Миссис Понтелье давно хотела попробовать силы и нарисовать мадам Ратиньоль. В ту минуту соседка была хороша, как никогда, и сама просилась на холст: в ее позе чувственность соседствовала с целомудрием Мадонны, а великолепные золотые волосы сияли еще ярче в свете закатного солнца.
Роберт устроился ступенькой ниже, чтобы наблюдать за работой миссис Понтелье. Она свободно владела кистью – навык этот пришел не от долгой практики, а от природной склонности. Роберт внимательно следил за каждым ее движением и время от времени передавал мадам Ратиньоль восторженные замечания на французском:
–
Увлекшись, он разок склонил голову к плечу миссис Понтелье. Она мягко отстранила друга. Роберт повторил свою дерзость. Разумеется, он так поступил по недомыслию – иного объяснения миссис Понтелье не видела, однако позволять подобное тоже не собиралась. Она не стала возмущаться, только вновь мягко, но решительно отстранила его. Он не извинился. Законченная картина не имела ни малейшего сходства с мадам Ратиньоль. Натурщица очень расстроилась, что получилось непохоже. И все равно портрет вышел красивый и не без достоинств.
А вот миссис Понтелье так не думала. Придирчиво оглядев набросок, она жирно перечеркнула нарисованное и скомкала лист.
По ступенькам взбежали дети; квартеронка шла за ними на расстоянии, которое маленькие подопечные сами для нее определили. Миссис Понтелье попросила сыновей отнести в дом краски и свои вещи. Она хотела немного поддразнить малышей и поболтать с ними, но те отнеслись к ее поручению очень серьезно и отвлекаться не стали. Не устояли они только перед коробкой с конфетами. Оба послушно взяли выбранные миссис Понтелье сладости, сложив пухлые ручки ковшиком в тщетной надежде, что мать наполнит их до краев, а потом сразу ушли.
На западе клонилось к закату солнце, а томный летний ветерок принес с юга чарующий аромат моря. Дети, переодетые в нарядные костюмчики, собрались играть в дубовой роще. Их звонкие голоса отдавались в ушах.
Мадам Ратиньоль сложила шитье, а наперсток, ножницы и нитки аккуратно завернула в кусок ткани и хорошенько заколола булавкой. На женщину вдруг напала слабость. Миссис Понтелье мигом принесла одеколон и веер. Она освежала лицо мадам Ратиньоль одеколоном, а Роберт с чрезмерным усердием размахивал веером.
Недомогание вскоре прошло – миссис Понтелье в глубине души подозревала, что виной ему была лишь игра воображения, ведь лицо подруги ни на миг не утратило розового оттенка.
Миссис Понтелье молча смотрела, как белокурая красавица идет по бесчисленным галереям с величавостью и грацией, присущими только королевам, да и то в особых случаях. Навстречу подруге выбежали ее дети. Двое взялись за белые юбки, а третьего она забрала у няньки и понесла сама, осыпая поцелуями и прижимая к себе с необычайной нежностью и заботой. А ведь доктор, как все прекрасно знали, запретил ей поднимать что-либо тяжелее булавки!
– Вы идете купаться? – спросил Роберт миссис Понтелье. Хотя не столько спросил, сколько напомнил.
– Наверное, нет, – нерешительно ответила она. – Я устала. Нет, вряд ли.
Взгляд ее скользнул от Роберта к заливу, в чьем гулком рокоте звучал ласковый, но властный призыв.
– Пойдемте! – настаивал Роберт. – Нельзя пропускать купание. Вода наверняка теплая, как молоко, она вам нисколько не повредит.
Он надел на миссис Понтелье широкополую соломенную шляпу с крючка у двери. Они вместе спустились и пошли к пляжу. На западе садилось солнце, а ласковый ветерок обдавал теплом.
Эдна Понтелье не могла себе объяснить, почему сначала собиралась отказать Роберту, пусть и хотела пойти с ним на пляж, а потом вдруг согласилась, повинуясь из двух противоречивых побуждений именно этому.
Мало-помалу в ней неуверенно загорался загадочный свет – свет, который и указывает путь, и запрещает ему следовать.
То было начало, и пока этот свет лишь приводил ее в замешательство. Он пробуждал мечтательность, задумчивость, неясную тоску, из-за которой она и предавалась слезам в полночь. Словом, миссис Понтелье задумалась о себе как о личности, начала осознавать свою роль в мироздании, разницу между внутренней жизнью и поведением в жизни повседневной. Тяжелое бремя мудрости для молодой двадцативосьмилетней женщины – а может, для любой женщины, ибо Святой Дух редко удостаивает женщин подобной милости. Однако все – и особенно мир – обязательно начинается с неопределенности, великой путаницы, хаоса и большого потрясения.
Да, немногие способны пережить такое начало! Немало душ гибнет в стремительном водовороте!
Голос моря соблазнителен, неумолчен – он шепчет, звучно требует, ласково уговаривает, зовет душу поблуждать немного в безднах одиночества, затеряться в лабиринтах самосозерцания.
Голос моря говорит с душой. Прикосновение моря чувственно, оно заключает тело в ласковые тесные объятья.
Миссис Понтелье редко делилась своими мыслями, эта черта попросту противоречила ее характеру – до недавнего времени. С малых лет она бессознательно постигала двойственность жизни: есть жизнь внешняя, подчиненная правилам, а есть внутренняя, ставящая их под вопрос.
Тем летом на Гранд-Айл миссис Понтелье приподняла покров сдержанности, под которым всегда скрывалась. Наверное (а как иначе?), ее к этому побудила целая совокупность разных причин – где-то скрытых, где-то более заметных, – но самым очевидным было влияние Адели Ратиньоль. В первую очередь Эдну заинтересовала исключительная, даже чрезмерная привлекательность креолки, так как миссис Понтелье отличалась восприимчивостью к прекрасному. Далее Эдну очаровала в Адели необыкновенная искренность натуры, очевидная каждому и столь разительно отличавшаяся от ее собственной привычной сдержанности – вероятно, поэтому миссис Понтелье и привязалась к мадам Ратиньоль. Кто знает, из каких металлов куют боги невидимые узы, которые мы зовем то привязанностью, то любовью.