Кейт Мосс – Святилище (страница 51)

Отношение четырех дам к шести кавалерам оказалось несколько неравным. Изольда села во главе стола, усадив мсье Бальярда напротив. Анатоль сидел слева от Изольды, а мэтр Фромиляж справа. Рядом с Фромиляжем была мадемуазель Денарно, а за ней — доктор Габиньо. Следующей сидела Леони, так что Одрик Бальярд оказался ее соседом слева. Она застенчиво улыбнулась, садясь на подвинутый слугой стул.

На дальней стороне стола Анатоль приятно соседствовал с мадам Боске, далее сидели Шарль Денарно и аббат Соньер.

Слуги щедро разливали «Бланкетт де Лиму» в плоские низкие бокалы, широкие, как кофейные чашки. Фромиляж занимался исключительно хозяйкой, практически не замечая сестры Денарно. Леони подумала, что это невежливо, но и винить его трудно. За время их короткой беседы женщина показалась ей на удивление скучной.

Анатоль, обменявшись несколькими формальными репликами с мадам Боске, завязал с мэтром Фромиляжем оживленный разговор о литературе. Фромиляж оказался человеком решительных мнений, называя последний роман мсье Золя «Деньги» растянутым, скучным и аморальным. Осуждал он и других членов писательского братства, к которому прежде принадлежал Золя, в том числе Ги де Мопассана, каковой, по слухам, пытался лишить себя жизни и находился теперь в лечебнице для душевнобольных в Париже. Анатоль тщетно пытался доказывать ему, что не обязательно судить творчество человека по его жизни.

— Аморальная жизнь унижает искусство, — твердо возражал Фромиляж.

Вскоре почти все присутствующие втянулись в их спор.

— Вы молчите, мадомазела Леони? — раздался голос у нее над ухом. — Вас не интересует литература?

Она с облегчением обернулась к Одрику Бальярду.

— Я обожаю читать. Только в таком обществе трудно добиться, чтобы твое мнение услышали.

Он улыбнулся:

— А и верно.

— И еще, признаюсь, — продолжала она, чуточку покраснев, — что нахожу большую часть современной литературы ужасно утомительной. Целые страницы идей, изысканные обороты фраз и умные мысли, но так ничего и не происходит.

В его глазах мелькнула улыбка.

— Ваше воображение пленяется острыми сюжетами?

Леони улыбнулась:

— Мой брат, Анатоль, вечно твердит, что у меня дурной вкус, и, надо думать, он прав. Самый увлекательный роман, какой я читала, это «Замок Отранто», и еще я без ума от страшных историй Амелии Эдварде и от всего, написанного мсье По.

Бальярд кивнул:

— Да, он был талантлив. Беспокойная душа, но как он умел уловить темные стороны человеческой натуры! Вы согласны?

Леони с трудом скрывала радость. В Париже ей приходилось выносить множество скучных приемов, где большинство гостей явно не считали, что ее мнение стоит выслушать. Мсье Бальярд оказался совсем не таким.

— Согласна, — признала она. — Из всех рассказов мсье По, хотя, признаться, у меня после него всякий раз кошмары, мой любимый — это «Сердце-свидетель». Убийцу сводит с ума биение сердца человека, которого он погубил и спрятал под полом. Просто блестяще!

— Вина — сильное чувство, — тихо заметил он.

Леони минуту глядела на него, ожидая объяснений, но Бальярд больше ничего не прибавил.

— А можно задать вам нескромный вопрос, мсье Бальярд?

— Конечно.

— Вы так одеваетесь, ну… — Она осеклась, испугавшись его обидеть.

Бальярд улыбался.

— Необычно? Не как все?

— Как все?

— Не в ту униформу, в которой джентльмену положено являться к ужину, — пояснил он, блеснув глазами.

Леони вздохнула.

— Ну да. Хотя я не столько об этом, сколько про то, что мой брат говорит, вы всегда носите что-то желтое. Он сказал, в память о павших соратниках.

Лицо Одрика Бальярда омрачилось.

— Так и есть, — тихо сказал он.

— Вы сражались при Седане? — спросила она и замешкалась… — О, мой папа сражался за Коммуну. Я его совсем не знала. Он был выслан и…

На мгновение ладонь Одрика Бальярда накрыла ее руку. Она ощутила его кожу, тонкую как бумага, сквозь ткань перчаток и легкость его прикосновения. Леони не знала, что произошло с ней за этот миг, но боль, которой она никогда не осознавала, вдруг вырвалась в словах:

— Всегда ли правильно сражаться за свои убеждения, мсье Бальярд? — тихо спросила она. — Я часто думала: даже если это так дорого стоит тем, кто тебя окружает?

Он сжал ее пальцы.

— Всегда, — тихо сказал он. — И надо помнить павших.

На мгновение шум в комнате затих. Как будто замолкли все голоса, смех, звон бокалов и посуды. Леони смотрела прямо на него и чувствовала, как ее взгляд, ее мысли растворяются в мудрости и опыте его светлого благородного взгляда.

Потом он улыбнулся. От глаз его разбежались морщинки, и связь прервалась.

— Добрые христиане, катары, должны были носить желтый клочок материи, нашитый на одежду как клеймо. — Его пальцы тронули желтый, как подсолнечник, платок в нагрудном кармане. — Я ношу это в память о них.

Леони качнула головой.

— Вы им очень сочувствуете, мсье Бальярд, — сказала она с улыбкой.

— Те, кто ушел до нас, не обязательно исчезли, мадомазела Верньер. — Он постучал себя по груди. — Они живут здесь. — И улыбнулся. — Вы сказали, что не знали своего отца, и все же он живет в вас, верно?

К изумлению Леони, на глаза ей навернулись слезы. Она кивнула, не доверяя своему голосу. Она даже почувствовала облегчение, когда доктор Габиньо обратился к ней с каким-то вопросом и пришлось ему отвечать.

Глава 43

На стол подавали все новые и новые блюда. Свежая форель, розовая и тающая на языке, как масло, следом крошечные котлеты из ягненка с гарниром из поздней спаржи. Мужчины пили крепкое корбьерское, местное красное вино из превосходных погребов Жюля Ласкомба. Для дам было полусладкое белое вино из Тараскона, ароматное и темное, цвета сухой луковой кожуры.

За столом стало жарко от разговоров и споров: о вере и политике, о Севере и Юге, о преимуществах сельской и городской жизни. Анатоль был в своей стихии. Его карие глаза сверкали, черные волосы блестели, Леони видела, как он очаровывал и мадам Боске, и саму Изольду. В то же время она не могла не замечать пролегших у него под глазами теней. И шрам у него над бровью в танцующем отблеске свечей выделялся особенно ярко.

Леони потребовалось время, чтобы оправиться от наплыва чувств, вызванных разговором с Бальярдом. Мало-помалу смущение и стыд за слишком откровенный разговор уступили место любопытству. Снова овладев собой, Леони стала подумывать, как бы вернуться к прежней теме. Но мсье Бальярд углубился в серьезный спор с кюре, Беранже Соньером. Ее сосед с другой стороны, доктор Габиньо, не умолкал ни на секунду. Случай представился ей, только когда подали десерт.

— Тетя Изольда говорила, что вы знаток во многих вопросах. Знаете историю не только альбигойцев, но и визиготов и даже разбираетесь в египетских иероглифах. Я в первый вечер, как приехала сюда, прочитала вашу монографию: «Демоны, зловредные духи и призраки гор». У нас в библиотеке есть экземпляр.

Он улыбнулся, и Леони почувствовала, что и ему приятно вернуться к разговору.

— Я сам подарил его Жюлю Ласкомбу.

— Наверное, много времени понадобилось, чтобы собрать столько рассказов в один том, — продолжала она.

— Не так уж много, — легко возразил он. — Надо только слушать землю и людей, населяющих эти места. Такие истории часто записывают как мифы и легенды о духах и демонах, но они так же вплетены в ткань страны, как скалы, горы и озера.

— Конечно, — сказала она, — но не думаете ли вы, что есть и такие тайны, которым нельзя найти объяснения?

— Ок, мадомазела, Ieu Tanbien. Я тоже так думаю.

Леони округлила глаза.

— Вы говорите на окситанском?

— Это мой родной язык.

— Вы не француз?

Он жестко улыбнулся:

— Нет, никоим образом.

— Тетя Изольда хочет, чтобы слуги в доме говорили по-французски, но они так часто переходят на окситанский, что она устала их поправлять.

— Окситанский — язык этой земли. Од, Арьеж, Корбьер, Разее — и дальше в Испании и Пьемонте. Язык трубадуров, истории и фольклора.

— Так вы, значит, из тех мест, мсье Бальярд?