Кейт Мосс – Огненные палаты (страница 34)
– И я.
– Они вернутся обратно до праздника Вознесения?
– Мину приедет, как только сможет.
– Но она пообещала, что я смогу вместе с ней пойти на всенощное бдение в собор. И что я смогу не ложиться спать всю ночь, потому что я уже большая.
– Если она не успеет вернуться, я тебя отведу.
– Я хочу пойти с Мину, – прошептала Алис и нахохлилась.
– Апрель скоро закончится, за ним будет май. Время пройдет быстрее, чем тебе кажется. Представь, сколько всего тебе нужно будет рассказать Мину, когда она вернется домой. И папе тоже. А как они обрадуются, когда увидят, как ты подросла, по крайней мере вот на столько? – Она рукой показала уровень в воздухе и была вознаграждена улыбкой. – Наверняка в самом скором времени мы получим от нее еще одно письмо. Она напишет нам о своей роскошной жизни в Тулузе.
– А она возьмет меня к себе?
– Посмотрим, – улыбнулась мадам Нубель. – Разве ты не самая любимая ее сестра?
– Я ее единственная сестра, – ответила Алис, по обыкновению, но мадам Нубель видела, что мысли ее заняты чем-то другим.
Глаза у малышки начали слипаться. Пестрый котенок, взятый из Бастиды, чтобы Алис было веселее, запрыгнул на кресло. В кои-то веки мадам Нубель не стала его сгонять.
Всю прошлую ночь Алис практически не сомкнула глаз и так сильно кашляла, что мадам Нубель начала подумывать, не послать ли весточку Мину. Она не хотела тревожить ее без веской причины, и потом, Эмерику в Тулузе ее присутствие необходимо было ничуть не меньше, чем Алис – здесь, в Каркасоне. И тем не менее она не простит себе, если малышка…
Пожилая женщина отогнала эту мысль. Алис не умрет. Это все тоска по родным, это она подтачивает ее силы. С каждым днем погода становилась все лучше и лучше. Скоро и Алис пойдет на поправку.
Мадам Нубель обвела взглядом кухню: пустое кресло Бернара, рогатка Эмерика и книга Мину, аккуратно убранные в уголок. Может, лучше все-таки им с Алис перебраться к ней в дом? Там девочка не будет так остро чувствовать отсутствие родных, как здесь, где ей о них напоминает каждая мелочь. Возможно, там она немного воспрянет духом.
В кухню, на ходу развязывая свой фартук, вошла Риксенда:
– Еще какие-нибудь распоряжения будут, сударыня, пока я не ушла? Может, малышке что-нибудь нужно?
Мадам Нубель покачала головой:
– Теперь, когда кашель прекратился, ей уже лучше. Она скучает по сестре.
– Мадемуазель Мину ей вместо матери, – сказала Риксенда, вешая фартук за дверь. – Что нового слышно о хозяине? Когда он вернется?
– Это не твое де… – прикрикнула было мадам Нубель, но потом взяла себя в руки. – Если месье Жубер не вернется к десятому числу, Риксенда, я сама выплачу тебе, сколько причитается. На этот счет можешь не волноваться.
Риксенда вздохнула:
– Благодарю вас, сударыня. Я не стала бы спрашивать, но мне нужно кормить семью, и…
– Ты получишь то, что тебе причитается.
Мадам Нубель вышла посидеть на солнышке на заднем дворе и решила, что повременит пока писать Мину, – во всяком случае, пока не получит вестей от Бернара. Он отсутствовал уже третью неделю. Добрался он уже до Пивера или нет? Слабое здоровье и суровая погода в горах могли задержать его в пути. Интересно, остался в деревне кто-то, кто еще их помнил?
Алис уснула. Мадам Нубель погладила ее по голове, с облегчением отметив, что на ее щечки возвращается краска, и негромко затянула старинную колыбельную:
– Hie, hie. – Бернар Жубер прищелкнул языком, и его старая буланая кобыла Канигу грузно перескочила через канаву и потрусила дальше.
Одежда Бернара и притороченные к седлу сумки были все в грязи, белые «чулочки» над копытами его лошади давным-давно перестали быть белыми. Болезненные язвы на его ногах – последствие январского пребывания в тюрьме – вновь открылись, натертые движением седла из-за скачки по неровной земле.
Они выехали из Шалабра с первыми лучами солнца. Оставалось проделать последний отрезок пути. Впервые за все время погода им благоприятствовала. На многих перекрестках появились импровизированные алтари; перед ними, перевязанные яркими ленточками, лежали скромные букетики розовых колокольчиков и голубых незабудок. Там и сям виднелись связанные из пучков соломы кресты, знаменующие Вербное воскресенье, и записочки с молитвами на старом языке их края. Покрытые редколесьем древние холмы являли собой смесь зелени и серебра, и повсюду вокруг слышалось ликующее птичье пение.
Покинув Каркасон, они с верной кобылкой проделали примерно пятнадцать лье, держа путь на юг, туда, где белели вдалеке заснеженные вершины Пиренеев. Они преодолевали дождь и мокрый снег, переправлялись вброд через разлившуюся Од и Бло, дрогли на лютом ветру трамонтане. Нередко дороги оказывались местами практически непроходимы, а на других участках были разбиты зимними колесами подвод и телег. На подходе к Лиму Канигу захромала, и Бернар потерял неделю, дожидаясь, когда у нее заживет надкопытье.
Повсюду, где бы он ни останавливался на ночлег, царила атмосфера настороженности. Суженные глаза, подозрительные взгляды. Чужакам нигде не были рады. Зима была долгой и суровой, одной из худших на памяти живущих. Скудость еды не способствовала благодушию. Не раз Бернар ловил на себе завистливые взгляды, когда вытаскивал из кошелька монетку.
Но было и нечто большее. Запах страха. Слухи о резне гугенотов в Васси достигли даже этих удаленных деревушек в глуши От-Валле. Возможность стать жертвой доноса пугала каждого; человека могли вздернуть за не ту молитву, за то, что преклонил колени не перед тем алтарем. Оставалось лишь держать свое мнение при себе и надеяться, что пронесет.
Когда в прошлый раз Бернар ехал этой дорогой почти двадцать лет тому назад, земля была укрыта пухлым покрывалом декабрьского снега. Он тогда гнал свою молодую кобылу во весь опор, подхлестываемый ужасом, который заставлял его днем таиться, а передвигаться со своим драгоценным грузом темными зимними ночами.
Жубер натянул поводья, и Канигу послушно остановилась. Он с удивлением обнаружил, что его глаза наливаются слезами тоски по любимой и навсегда потерянной жене. Если бы судьба не отобрала ее у него до срока! Флоранс всегда знала, как лучше поступить.
– Pas a pas, – прошептал он по-окситански старой кобыле, сжимая ноющими ногами мягкие бока Канигу. – Осталось уже немного, девочка.
Глава 28
Мину смотрела с балкона на море шляп и белых накрахмаленных воротников, колышущееся внизу.
Она узнала пожилого господина, который держал книжную лавку на улице Пенитан-Гри, – его аккуратно подстриженная длинная седая борода цеплялась за дублет, когда он говорил, – но по большей части эта толпа состояла из женщин. Разодетые в пух и прах, в розовое и красное, в желтое и вишневое, со своими жесткими воротниками, расшитыми лифами и подбитыми бархатом чепцами они походили на яркий цветник. У некоторых к поясам были привешены богато изукрашенные молитвенники или роскошные агатовые, коралловые или серебряные четки. Рука Мину скользнула к поясу, где она прикрепила простой розарий ее матери, и она почувствовала себя в своем скромном наряде гораздо уверенней.
Мину принялась вглядываться в лица на тот случай, если мадам Монфор вдруг смягчилась, но Эмерика нигде не было видно. В глубине души она даже испытала некоторое облегчение. В Тулузе ему не нравилось, как не нравились и мелочные, нередко не имеющие под собой совершенно никакой логики ограничения, накладываемые на него. Ему частенько доставалось за тот или иной проступок, и вчерашнее прегрешение стало всего лишь еще одним в длинной череде его провинностей.
– На карту поставлено очень многое, Эмерик, – внушала Мину брату, когда они с ним несколько дней тому назад сидели во внутреннем дворике. – У нас с тобой положение весьма шаткое. Очень тебя прошу, постарайся вести себя прилично.
– Я и стараюсь, – сказал он, ковыряя землю палкой. – Лучше бы это ты родилась мальчишкой. Тебя-то все любят, кроме мадам Монфор, но она ненавидит всех вокруг, кроме дядюшкиного дворецкого. Она питает к нему слабость. Они все время крутятся поблизости друг от друга.
– В самом деле? – на миг отвлеклась Мину.
– Все время. Только позавчера ночью я видел, как они куда-то выходили из дома вместе. Мартино нес большую тяжелую сумку. Когда он вернулся обратно, она была пустая.
– Ну же, Эмерик. У тебя слишком разгулялось воображение. Куда они могли ходить вместе, к тому же в столь поздний час?
– Что я видел, то и говорю. – Он пожал плечами. – Мне здесь ужасно не нравится. Я скучаю по отцу. Скучаю по возможности подразнить Мари. Я даже скучаю по Алис, хотя она и страшная надоеда. – Он вздохнул. – Я хочу домой.
Сердце у Мину защемило от жалости к брату: его место было на улице, в полях или под открытым небом на берегу реки, а не взаперти в четырех стенах в городе, но поделать тут ничего было нельзя. Ради их общего будущего он вынужден был стараться изо всех сил.
Наконец Мину заметила тетку – та стояла неподалеку от широких ворот, которые выходили на улицу Тор. В руках она держала раскрытым большой веер из перьев, хотя было вовсе не жарко, и была облачена в платье с высоким стоячим воротником, самую чуточку слишком высоким для ее шеи, и малиновыми рукавами-буфами, сквозь прорези в которых проглядывал голубой, в тон юбкам, бархат. Молитвенник и четки, слишком тяжелые для пояса, делали ее силуэт бесформенным.