Кейт Морф – Ты станешь моей (страница 3)
И тут ему в голову прилетает мощный удар. Он мгновенно отключается и падает на бетонный пол, а мое сердце валится в пятки.
— Все, ему конец, — бросает кто-то сбоку. — Скорая тут вообще бывает?
ГЛАВА 3
Скрип железной двери звучит, как треск кости.
Я тихо захожу в тату-мастерскую. В углу мигает старая неоновая лампа в форме черепа с сигарой в зубах. Внутри пахнет чернилами, антисептиком и куревом.
От каждого шага под толстовкой натягиваются косые мышцы живота. Синяк под ребром ноет при каждом вдохе. Над глазом ощущается теплая пульсация.
Это нормально. Значит, живой.
Пират сидит в глубине комнаты, на кожаном кресле, в обнимку с планшетом и кружкой, в которой, скорее всего, давно не кофе. Он поворачивает голову, и я вижу его дурацкую ухмылку.
— Вот это у тебя рожа, — говорит он и цокает языком.
Вообще-то этого талантливого клоуна зовут Сергей. Но парень — ярый поклонник Джони Деппа, точнее, его персонажа — Джека Воробья. Он даже выглядит похоже: темные дреды рассыпаны по плечам, под глазами — черные тени, как будто он неделю не спал. Борода, косички, две серьги. Поэтому к нему и прилипло прозвище «Пират».
— Херня, — отмахиваюсь я.
Прохожу мимо, сажусь в кресло у стены. Оно потресканное, старое, но мягкое. Уютное, как вся эта задрипанная, темная дыра.
— Ты же сказал, что просто «потренируешься».
— Я потренировался, — бросаю я и криво улыбаюсь.
— Ты мазохист, — произносит он буднично, как будто обсуждает погоду.
— Может быть, — слегка пожимаю плечами.
— А может, ты просто устал жить.
— И это тоже.
Мы молчим. Только неоновое жужжание в углу и легкий хруст виниловой пластинки. Пират поставил что-то из старенького: хриплый мужской вокал и гитара с перебоями. Он любит такое. Сигаретный блюз.
— Зачем ты лезешь в эти бои? — спрашивает он.
— Там тишина.
— Где?
— Внутри. Когда начинается бой, все остальное исчезает. Люди. Воспоминания. Лица. Даже я. Все.
Пират кивает. Он не соглашается, он просто все принимает, потому что он такой. Один из немногих.
— И как, помогает?
— Иногда.
Он возвращается к планшету. Я откидываюсь в кресле. Смотрю на потолок. На трещины, на свет, который скачет по стенам.
В этом месте странно спокойно, раздается редкий смех Пирата, когда он читает мемы.
Я вытаскиваю из кармана зажигалку. Старая, стальная, она быстро становится теплой от моей руки, кручу ее в пальцах.
Мир — штука серая. Не злая, просто… тупая. Люди ходят, болтают, пьют, едят, трахаются, думают, что контролируют хоть что-то.
А потом один удар, и ты лежишь на бетоне, и все, что ты помнишь — это глаза.
Зеленые и яркие.
Пират вдруг бурчит, не поднимая головы:
— Ты снова не спишь по ночам?
— А ты следишь за мной?
— Нет. Я просто знаю, как ты выглядишь, когда тебе хуже, чем обычно.
А что тут говорить? Он прав.
Друг поднимает глаза, и произносит почти мягко:
— Можешь на ночь остаться здесь. На чердаке есть диван, как раньше. Я сварю кофе. Или пожестче что-нибудь.
— Не надо, — качаю головой.
— Че тогда приперся? — спрашивает он с иронией в голосе. — Не похоже, чтобы соскучился.
— Татуху хочу, — бросаю я.
Он недовольно стонет.
— Серьезно? В твоем состоянии тебе не татухи нужны, а рентген.
Я достаю из кармана сложенный вчетверо листок. Встаю с кресла и подхожу к другу, молча кладу эскиз перед ним на стол.
Он берет бумагу, разворачивает.
— Глаза, — тихо произносит он. — Зеленые. Красивые, кстати. Сам рисовал?
Киваю. А Пират долго всматривается в эти колдовские глаза.
— Где бить будем?
Я стягиваю толстовку, бросаю ее в кресло. Остаюсь в одних джинсах. Молча подхожу к кушетке и сажусь, прижимаясь грудью к прохладной ткани.
— На шее. Сзади. Прямо на седьмом позвонке.
Пират встает и кладет эскиз на свою рабочую поверхность.
— Ты рехнулся?
— Нет.
— А может, на бицухе? — он кивает на свое плечо. — С внутренней стороны. Будешь любоваться на эти глазки, вдохновляться, страдать красиво.
Я смотрю на него спокойно.
— Я сказал — сзади.
Пират цокает языком.
— Ладно, хозяин боли.
Он достает машинку, перчатки, готовит станцию. Все в полумраке, но у него тут свой порядок — в хаосе у него каждая игла на своем месте.
Пока он готовится, нас затягивает тишина.
Пират ничего не комментирует. Не смотрит в упор, потому что он привык. Потому что он был первым и единственным, кто не спросил: «Что с тобой случилось?». Он просто сказал: «Если хочешь — перекроем».
На моих плечах, спине, ключицах — чернила поверх шрамов. Некоторые уходят в вырез, некоторые прячутся под тканью брюк.