Кейт Морф – Ты станешь моей (страница 25)
Парень не моргает. На экране мелькает изображение с маленькой камеры. Зернистое, но четкое.
Аня стоит напротив, задумчиво смотрит прямо в плюшевое лицо. Потом ее пальцы едва касаются мягкой лапы.
Он наклоняется ближе к экрану. Аня проводит рукой по плюшевой морде и чуть улыбается. Артем замирает.
Он знает, что делает нечто мерзкое.
Не просто неправильное, а грязное, липкое, как масляная пленка на воде, которую невозможно смыть с кожи. Он вторгается в личное пространство девушки, чье имя в последнее время звучит у него в голове даже ночью, среди тишины, когда мозг должен отдыхать. Но не отдыхает. Аня сидит у него в голове, как заноза, загнанная по самую кость.
Он понимает: это — одержимость. Не влюбленность. Не симпатия.
Это что-то гнилое, больное, как хрип в легких перед приступом. Как зуд под кожей, который невозможно почесать.
Он чувствует это в мышцах, как судорогу. В висках, как стук молотка.
В груди, как черную дыру, где уже давно пропало все хорошее.
Но все же, когда он вспоминает о том, что может видеть ее, пусть и втайне, через крошечный глазок в плюшевом медведе, в нем шевелится что-то отвратительное и слабое. И это «что-то» улыбается.
Как будто боль, наконец-то, получает свою дозу.
Он откидывается назад и закрывает глаза.
Сквозь зубы проходит шепот:
— Больной ублюдок...
Сознание подтверждает.
Но иначе он сойдет с ума.
Или наступило самое страшное, и он это уже сделал???
ГЛАВА 22
Папа сегодня очень зол.
— Что это за цирк у тебя в комнате? — спрашивает он, кивая в сторону спальни.
Он не называет вещи своими именами. Медведь. Цветы. Я. Все у него сейчас «цирк».
Я стою у двери кухни, руки дрожат. Мама опять молчит, смотрит на чайник и словно надеется, что он вот-вот вскипит и заглушит все вот это.
— Кто тебе это подарил? Игорь! — папа уже не спрашивает, он утверждает.
Я догадываюсь, что он уже пробил его по всем фронтам.
— Да и что? — отвечаю я.
— Ты вообще соображаешь, как это выглядит со стороны? Девчонка с игрушками, которую парни обхаживают… Ты хочешь, чтоб тебе было потом стыдно?
— А мне уже стыдно. За тебя.
Слышу, как чашка звенит от его руки. Он резко бьет по столу, и грохот посуды разносится по всей квартире.
Мама вскидывает голову:
— Костя, пожалуйста.
Я резко срываюсь в прихожую. Беру джинсовку с вешалки, хватаю ключи и телефон.
— Ты куда?! — кричит он.
— Туда, где на меня не орут.
Дверь хлопает за спиной. Лифт медленно ползет вверх, минуя мой этаж, как будто издевается. Я бегу по лестнице, в горле стоит ком, в груди все сжато до боли. Хочется кричать от несправедливости, но я не могу. Только ноги сами несут меня на улицу.
Вылетаю на свежий воздух и наконец-то делаю глубокий вдох. Останавливаюсь под фонарем, достаю потрепанный телефон, через который держу связь только с одним человеком.
Ни одного сообщения от него с утра.
Пальцы дрожат, я пишу:
«Ты спрашивал, можно ли тебя увидеть. Сейчас — можно. Мне нужно просто быть рядом. Пожалуйста».
Жму «отправить» и прижимаю мобильный к груди.
Почему мне захотелось написать именно Артему? Почему не Нике? Я могла бы поехать сейчас к ней, поплакать, подруга бы меня выслушала и утешила. Но я зачем-то написала ему.
И, кажется, я знаю ответ: потому что он молчит, когда все остальные кричат.
Ответ от Артема приходит быстро, будто он ждал от меня смс. Он прислал геолокацию и я сразу понимаю, где это место. Я быстро доеду туда на автобусе.
Артем ждет меня на остановке. Стоит в черной толстовке, руки в карманах. Не облокачивается на стенку, не смотрит в телефон, а внимательно смотрит на тех, кто выходит из автобуса.
Стоит мне опуститься на ступеньку, его взгляд тут же находит меня. Я подхожу медленно и все, мне больше ничего не нужно. Даже становится легче дышать.
— Привет, — тихо говорю я.
— Привет, — спокойно отвечает он.
Я чувствую тепло в его хриплом голосе. Но он себя сдерживает, словно боится дотронуться до меня. Я ощущаю то же самое.
Мы идем молча. Просто рядом, рука к руке. Я слышу, как он дышит. Слушаю ритм его шагов. Он немного хромает на левую. Всегда так ходил?
— Куда ты хочешь? — спрашивает Артем, прерывая нашу тишину.
— Все равно, лишь бы не домой.
Парень кивает, сразу же понимает меня без лишних слов. И я окончательно осознаю, что поступила правильно, что написала ему.
Артем ведет меня куда-то, где, наверное, находился в гордом одиночестве тысячу раз. Уютный тупик за многоэтажкой, где траву никто не топтал. Я сажусь на скамейку, он рядом. Близко, но не вплотную. Он уважает мое пространство, но мне не хочется этого пространства.
Я поворачиваюсь к нему.
— Ты весь в татухах.
Артем смотрит на свои руки, как будто впервые их видит. Я тоже откровенно пялюсь на выпирающие вены, закатанные рукава, узоры, чернила. Он не гордится ими, не бросается рассказывать в честь чего он набил каждую, просто носит их.
Я осторожно тянусь пальцами, провожу подушечками по запястью. Но вдруг я ощущаю, что под чернилами живут шрамы. Еле заметные, но я чувствую их. Мы оба прячем то, что болит.
Он не вздрагивает, только замирает.
— Это больно было? — спрашиваю тихо.
Он смотрит в пустоту, чуть улыбается.
— Все больно. Просто по-разному.
Я провожу по коже еще раз медленно и нежно. Он будто дышать перестает, смотрит на меня серьезно.
— Спасибо, что пришел, — шепчу я.
— Спасибо, что написала, — отвечает он.