Кейт Морф – Ты станешь моей (страница 14)
Они — его крылья. Сломанные, но все еще торчащие, как напоминание, что он когда-то умел летать.
В глазах мальчика ни слез, ни надежды, только воля. Перед ним — десятки воронов, которые взлетают в небо, разрываясь в черную вуаль.
И ниже латинская фраза, написанная в готическом стиле:
«Ex cineribus resurgam». (Из пепла восстану.)
Этот эскиз стал моим выстрелом прямо с сердце.
— Это ты, Артём, — тихо сказал тогда друг. — Не жертва. Не герой. А выживший.
И я кивнул.
— Делай.
С тех пор на моей спине живет тот мальчишка.
В дверь звонит колокольчик.
— Лера! — орет Пират. — У тебя там руки есть? Я занят!
В мастерскую входит его сестра. В длинном сарафане, с рюкзаком через плечо. Щеки чуть розовые, волосы растрепаны.
Она видит меня и на полсекунды ее глаза светятся, а потом она тушит этот свет.
— Привет, — выдыхает девчонка, ставя папку на стойку.
— Чё это? — спрашивает Пират, вытирая руки полотенцем.
— Афиши выставки. Я участвую, как и половина нашего потока. Если хочешь, повесь в зале. Может, кто-то из клиентов придет.
Пират хмыкает, а я медленно поднимаюсь и подхожу ближе. Просто взглянуть от скуки.
И вдруг…
На одной из афиш изображен странный и тревожный рисунок. Сломанные линии, цвет зеленый, ядовитый, тянущий за собой.
Подпись в углу:
Дыхание сбивается.
— Где будет выставка? — хриплю я.
Лера моргает.
— В фойе универа. Она будет открытая, так что любой может прийти.
ГЛАВА 13
В фойе университета пахнет клеем, бумагой и свежей краской. Все как обычно на выставке — чьи-то распечатанные работы висят чуть криво, у кого-то провисли планшеты, кто-то шепотом спорит о композиции, и в воздухе висит сладкое напряжение: вдруг заметят? вдруг поймут?
Я стою перед холстом Ники. Она сказала, что написала это «просто так», на эмоциях, но я-то знаю — в каждом мазке крик. Ника влюблена в друга своего старшего брата. Безответно и безнадежно. Так, как любят только один раз, когда еще не умеешь иначе.
На холсте изображена фигура парня, он стоит спиной к зрителю. Он находится на границе света и тени. Перед ним — дорога, уходящая в бесконечность, а за спиной — пустота. Пугающе белая, будто стертая. И над всем этим висит тусклое солнце. Я чувствую, оно не греет.
Картина не подписана, но в ней читается вся Ника.
Я делаю шаг ближе, я смотрю на одиночество. Тихое и без истерики. Холодное, как чашка остывшего чая в забытом уголке комнаты. Как слова, которые не произнесли.
Где-то в углу выставки смеются ребята с нашего курса, кто-то снимает видео на телефон, кто-то делает селфи на фоне чужих работ.
А я думаю об Игоре.
Он лежит в больнице, у него сломана челюсть, легкое сотрясение и ушибы. Всем он сказал, что на него напали хулиганы. А я промолчала. Просто кивнула, подтверждая его слова и держа его за руку. Я видела, как он пытался спрятать свою боль перед своими родителями.
— Ты не должен был идти туда, — прошептала я тогда, оставшись с ним наедине.
Он лишь усмехнулся уголком разбитой губы:
— Надо было.
Я не стала говорить с ним о своих чувствах, сейчас ему нужно поскорее поправляться. Ему надо писать диплом, а теперь он вынужден проваляться в больнице.
— Сильная, да? — раздается рядом знакомый голос.
Я вздрагиваю и поворачиваюсь к Нике. Она смотрит на свою картину, как на старую рану — с принятием, но без прощения.
— Очень, — отвечаю я тихо. — И больная.
— Как и все мы, — пожимает плечами подруга. — Просто кто-то рисует, а кто-то дерется.
Я отворачиваюсь от картины и медленно иду вдоль выставки, словно пытаюсь уйти от собственных мыслей. Но меня не покидает ощущение, что за мной следят.
Стараясь не привлекать к себе внимания, осматриваю присутствующих. Улыбаюсь знакомым, киваю головой, здороваясь с преподавателями. Все вокруг светлые и веселые, но ощущение пугающего темного взгляда не отступает.
— Анька! Анька! Анька! Прикинь! — одногруппница Ксюша врывается в мое поле зрения, как ураган. Щеки пылают, глаза горят. — Твою картину хотят купить!
— Че? — я озадаченно хмурю брови.
— Серьезно, — девчонка подбегает ближе, хватает меня за руку. — Там какой-то парень в капюшоне. Он настаивает. Говорит: «Найди автора, мне нужно с ней поговорить».
— Это невозможно, — нервно усмехаюсь я. — Мы же не продаем. Это студенческая выставка. Здесь не продают.
— Да знаю я! — Ксюша цокает и закатывает глаза. — Но он… как будто не слышит. Стоит у твоей работы, как приклеенный. Я такого не видела. Сначала думала, прикалывается. А он реально вглядывается в рисунок, как будто…
Она осекается. Я отвожу взгляд.
Как объяснить, что сама до конца не понимаю, зачем выставила именно эту картину? Почему спрятала тот спокойный пейзаж, выверенный, гармоничный, правильный, и притащила на стенд эту сырую, темную вещь, нарисованную на излете ночи, на одной нервной памяти?
Я ведь вообще не собиралась это показывать. Но после больницы... после того, как увидела Игоря, как он врал сквозь боль и синяки, как пытался быть сильным, что-то внутри надломилось.
Я не могла думать ни о ком, кроме того парня... Того, кто дрался в клетке как зверь. Того, кто не бил просто ради боли. Того, кто смотрел на меня так, что коленки дрожали.
В эту ночь руки сами взяли уголь.
Никаких штрихов, никаких предварительных линий.
Я рисовала так, как будто вырывала его образ из себя.
Черный портрет. Без фона, без света. Только он — парень с пустым взглядом и резкими скулами. Голова чуть опущена, как будто он несет невидимый груз.
Глаза — бездонные, потемневшие от чего-то, что невозможно выговорить. Скорее, от выжженной и глубоко спрятанной боли.
Тень от его лица расползается дальше границ холста, он слишком велик для бумаги, слишком реален, чтобы остаться просто рисунком.
Рот сжат. Шея в едва заметных шрамах.
Я даже не дала ему имени. Повесила под псевдонимом.
«Поцелованный тьмой».
Два слова. Все, что я тогда чувствовала. Все, что в нем было.
— Он сказал что-нибудь? — спрашиваю Ксюшу, почти не узнавая собственный голос.
— Только: «Где автор?» — девчонка сдвигает брови. — Ань, ты его знаешь?