Кейт Маннинг – Золочёные горы (страница 80)

Сильви, у тебя есть все причины сердиться из-за того, что я так и не отправил тебе эти письма. Возможно, читая эти строки, ты простишь своего Джейса. Я дал себе зарок и становлюсь лучше через трудности, с которыми сталкиваюсь, выполняя взятую на себя задачу.

Здесь между страницами я нашла напечатанное на толстой бумаге свидетельство:

Национальный христианский союз женщин за трезвый образ жизни

ЗАРОК

Настоящим торжественно клянусь, да поможет мне Господь,

воздерживаться от всех спиртных напитков: дистиллированных, солодовых

или полученных брожением, включая вино, пиво и сидр, и всеми средствами

отвращать других от их потребления и распространения.

Я, Д. К. Паджетт, дал зарок воздержания сегодня,

11 октября 1908 года

По краю документа шла надпись: «Что только истинно, что чисто, от том помышляйте»[120]. Я не знала, что истинно и чисто и что мне помышлять о словах из-под пера мертвеца, погибшего пьяным, несмотря на данный им зарок воздержания.

Джейса убили алкоголь и собственная глупость.

Больше обо мне он в дневнике не писал и не писал ничего мне. На нескольких страницах он подробно изложил свои разногласия с Калебом относительно отличий философских принципов Букера Т. Вашингтона и Дю Бойса. Также они спорили насчет поездки. Кэл умолял Джейса отменить ее, предупреждал о метелях и плохих дорогах. Но упрямый как мул Джейс продолжал реализовывать свой план и нанял три бригады работников.

Все эти люди прониклись идеей Дирфилда и планируют купить там землю. Я обещал выплатить за них первые взносы, если и мы, и мрамор доберемся туда целыми и невредимыми.

Тринадцатого ноября Джаспер со своими людьми пустился в путь на двух повозках: в одной мрамор, в другой припасы. После этого он почти не делал заметок, а если делал, то наспех, чернила расплывались, страницы смяты. Они отправились слишком поздно, и зима здорово их потрепала. Люди ночевали под повозками, опустив по бокам брезент.

Снег валит не переставая. Холод пронизывает до костей. Ноздри лошадей слипаются от замерзающего дыхания. Кэл поносит меня и мою затею самыми грязными словами. Я сказал ему: «Я делаю это ради тебя». А он ответил: «Нет, для себя самого». Его обвинение терзает меня. Сегодня вечером возле Хардина мы повстречали фермера. Он советовал повернуть назад.

Продвигались они медленно. Условия были «чудовищные». Камень тормозил их движение. Нанятые работники предлагали оставить груз. Джейс возражал. Два дня они провели в заброшенной землянке на берегу реки Саут-Платт. И там Джейс заболел. Он принимал виски как лекарство, что, вероятно, и заставило его нарушить свой недолгий зарок воздержания.

Жар и озноб. Кэл дал мне чай из корешков. На вкус чистый яд, но придал мне сил. Он сказал, что я травлю себя, потребляя такое количество моего друга виски, но только он согревает меня и дает энергию написать эти слова. Виски и мысли об С. О возвращении к ней.

Мне было приятно знать, что он собирался вернуться, что наш долгий молчаливый медовый месяц не означал расставания – так случилось лишь из-за его несуразной миссии и выпивки. В записях без указания даты он воздавал Кэлу хвалы за спасение его жизни, описывая, как брат тащит его через сугробы и выхаживает чаями и лекарствами.

Тридцатого ноября здорово пострадавшая от мороза команда прибыла в Дирфилд в плохом состоянии. Джейса все еще лихорадило. Они остановились возле «Солнечного кафе» – гордости Истер.

Истер поразилась нашему приезду и пришла в ужас при виде подводы с камнем. Неужели это Кэл? Из-за формы груза она решила, что это гроб. Увидев сына, подъехавшего во второй повозке, упала на колени. Маркус и Джон Грейди вышли и обнялись с Кэлом так, словно он вернулся с того света. Когда я откинул брезент с мрамора, ожидал увидеть радость на их лицах. Надеялся на восхищение таким дорогим подарком. Но Истер не произнесла ни слова. Потом спросила: «Зачем ты это привез? Ты тащил его всю дорогу? С ума сошел? О чем, во имя Всевышнего, ты только думал?» И все в таком духе.

Я сказал ей: «Мы прошли через ад, чтобы доставить его». Но Джон Грейди только почесал затылок. «Да, сэр, несомненно». Истер с энтузиазмом показала мне свою закусочную, ее порадовала моя похвала персиковому пирогу и впечатляющему прогрессу, достигнутому городом.

Грейди показали ему Дирфилд, где поселенцы построили больницу, церковь и магазин разных товаров. Завершилось и строительство школы, не то что в Мунстоуне, – Маркус Грейди стал там директором. Нанятые Джейсом работники выбрали себе участки земли и планировали осесть в Дирфилде и обзавестись семьями. Население выросло уже до 356 человек, бежавших от насилия из Виргинии, Джорджии, Алабамы и Теннесси.

Следующие десять страниц дневника описывали общение Джейса с мэром Туссентом Джексоном. Тот ожидал, что железная дорога из Форт-Моргана в Шайенн вскоре пройдет через Дирфилд. У поселенцев появится прекрасный рынок сбыта для урожая сахарной свеклы, дынь и прочего. Мэр спрашивал Джейса про инвестиции: нужны оборудование и припасы, система ирригации от реки. Джейс объяснил, что пожертвованный им мрамор стоит тысячи долларов и будет привлекать туристов с новой железной дороги. Он предложил воздвигнуть монумент прямо в центре города.

Этот план отвергла Истер, – так написал Джейс. Это была последняя запись в его дневнике.

2 дек. «Он будет напоминать мне…» – сказала Истер. И это хуже всего. Как я не подумал раньше, о чем именно ей напомнит памятник. Решили вместо этого разместить мрамор на холме над рекой, далеко от центра. Но хуже всего другое. О чем я только думал? В Дирфилде кипит жизнь: люди приветствуют меня вежливо, но с осторожностью, словно я призрак или угроза. Надеюсь, в конце концов они увидят перспективу. Если нет, то камень превратят в поилку для лошадей. Завтра я сброшу с себя этот груз и пойду дальше своей дорогой. Надеюсь, доеду в Денвер быстро и успею забрать кольцо и встретиться с С. до Рождества. Наконец отправлю ей письмо. Меня терзает вина, но… Если бы только… Лучше телеграмма. Я заглажу вину. Пусть она видит во мне первоклассного парня. Пусть

Здесь слова обрывались. На следующий день Джейс погиб.

Вдова плачет. Женщина с разбитым сердцем рыдает и воет. У меня не было слез. Я просто сидела одна в чулане. Все, что у меня осталось от Джейса, – стопка бумаги. В тусклом молчании я размышляла, что мне было известно о нем. Складывала обрывки информации, как литеры печатного пресса. Но они не соединялись в связные предложения. Иногда скорбь слишком глубока, так говорила моя мать. Может, моя схоронилась глубоко в груди и не выходила со слезами? Сухие глаза ныли от напряжения. Думая о том, как жизнь Джейса оборвалась где-то на равнинах прерий: выросшего без матери мальчишки, несшего на плечах грехи отца, – плакать я не могла. Он пытался сделать «всего одну правильную вещь», совершить акт благотворительности, который он один считал необходимым, и для чего? Для кого? Для самого себя, чтобы оправдать себя в собственных глазах.

Интересно, что сделает отец, узнав, что я выбрал служанку. Эта фраза терзала меня. Он женился, чтобы позлить отца. И злость была частью мотива, побудившего его взять кусок камня и везти через бескрайние равнины.

Я знала силу злобы. Из-за нее в том числе я нарушила собственное обещание, презрела клятву и поцеловала Джорджа Лонагана. Не думать о Джордже. В собственных глазах я не заслуживала сочувствия. В последующие дни ко мне пришло печальное облегчение от осознания, что Джейса больше нет. Успокоение оттого, что теперь не надо гадать на ромашке: «любит – не любит». В мою уединенную скорбь проникла частичка легкости, словно снежинка взмыла вверх, подхваченная порывом, высвободившись из падающих на землю хлопьев. Я любила Джейса. Он умер. И не вернется прожить еще одну жизнь. Не вернется ко мне, чтобы быть вместе в горе и радости, в болезни и здравии или в захлестнувшем меня неверии. Я онемела и размякла от грусти и воспоминаний.

И все же у меня оставалось неоконченное дело.

Глава тридцать восьмая

Смерть Джаспера и его пьяные откровения преследовали меня. Неужели я в какой-то мере ответственна за его неразумный план? Почему бы не отправить мрамор семье Грейди? Я сказала это, даже не подозревая, что он когда-нибудь попытается это сделать: тащить кусок мрамора через бескрайние просторы равнин. Он назвал это историей в духе Робин Гуда. Через несколько дней, стремясь забыться, я сняла с полки книгу «Le Prince des Voleurs»[121]. Я вспоминала отца: зимними вечерами он читал нам истории про Робин Гуда. Переворачивая страницы, я наткнулась на поразившие меня слова Принца Воров:

Я тот, кого люди называют разбойником и вором, пусть так, но я вытряхиваю кошельки богатых, я ничего не беру у бедняков. Я ненавижу насилие, не проливаю крови; я люблю свою родину…

Так вот что Джейс думал о своем поступке? Ошибался ли он?

У меня появилась туманная идея отправиться в «Лосиный рог». Я не признавалась себе, для чего именно.

В воскресенье шел сильный снег. Я нацепила снегоступы и отправилась прочь из города. Я не пошла по главной дороге, а отправилась более рискованным путем по верхней тропе, потом спустилась по склону горы Розовый Рассвет между деревьями, растущими позади особняка. Ставни дома были закрыты, он пустовал зимой.