Кейт Маннинг – Золочёные горы (страница 55)

– Вы поддержите, парни? – воззвал к ним Лонаган. – Мы проголосуем сегодня?

Они зашевелились, по рядам прошел ветер. Запах керосина наполнил двор конюшен. Казалось, сам воздух накалился так, что сейчас взорвется. Раздались одобрительные возгласы.

– Сильви, девочка! – воскликнула миссис Джонс. – Скажи им.

Сказать что? В горле у меня забулькал страх.

– Говори от души, дорогая, – подбодрил Джордж Лонаган.

Мужчины ждали, повисла хрупкая тишина. Слова столпились у меня в голове и готовы были вылиться и затопить меня. Но кто я такая, чтобы говорить?

– Вспомни своего папу, – добавил Джордж. – Что бы он сказал в эту минуту?

– Говори, родная, – прошептала миссис Джонс.

Эти двое вытягивали из меня слова как неровные стежки, заставляя забыть все, что я знала о молчании. О том, что оно золото. «Пан или пропал», – подумала я. И рискнула.

– Вы знали моего отца, – услышала я собственный голос. – Помните его скрипку. Его песни.

– Француз! – прокричал Керриган. – Говори громче, милая!

Я, запинаясь, продолжила, и голос мой крепчал с каждым словом.

– Компания заверяет, что жалованье уже в пути. Но его все нет. Они обещают построить больницу и снимают на нее по доллару с вашей зарплаты. Но больницы мы так и не видим. Вместо денег нам дают кредит в лавке компании, никаких перспектив. – Слова цеплялись за слова, всплыла и фраза Истер Грейди. – Не слушайте, что говорят Паджетты. Важно, что они делают.

Голос мой сорвался и задрожал.

– Они ничего не сделают для нас. Мой отец хотел, чтобы мы помогли себе сами. Он выступал за профсоюз. Говорил об этом и пел песни. Он хотел, чтобы вы все в него вступили. И я прошу вас это сделать. Голосуйте за профсоюз.

Мистер Тарбуш поднялся. Уставился на меня и что-то записал в блокнот.

Убийца. Эта мысль забурлила в моей крови. Будь у меня пылающая стрела, я направила бы ее прямо ему в глаз. Я собралась с силами, взглянув на алые отблески заходящего за горы солнца.

– Вы знали моего отца, – крикнула я. – Слышали, как он требовал зарплату, когда мы мерзли, откапывая пути. Слышали, как полковник отказался платить. Они заявили, что ничего нам не должны. Вы были с моим отцом в день, когда его убили. Знаете, что случилось. Расследование показало, что это не был несчастный случай.

– Так и есть, – опять вмешался Дэн Керриган.

– Каждую неделю газета печатает репортажи о пострадавших работниках: раздавленных камнями, упавших с лестницы. Им отрезают пальцы, ампутируют ноги. Они замерзают под снежными обвалами. Мой отец не сможет вас попросить, – воскликнула я, – поэтому прошу я. Вступайте в профсоюз. На этом все.

Я отвернулась от них с пылающим лицом.

Мужчины стали аплодировать. Думаю, аплодировали они не мне, ими руководила жалость. Они аплодировали папе в его могиле, они уважали его. Я стояла, краснея и смущаясь, но их одобрение стало для меня лекарством. Оно мне нравилось. И рука Господа не появилась с небес и не вырвала у меня печень в наказание.

Вместо этого мою ладонь схватила рука Джорджа Лонагана и подняла высоко в воздух.

– Гип-гип! – крикнул он.

– Ура! – ответила толпа.

Миссис Джонс взяла меня за вторую руку и сжала костлявыми пальцами.

– Если мужчины не сражаются, это будут делать женщины! – крикнула она. – Ваши женщины, живущие горах, – бойцы! И вы, мужчины, тоже. Ведь так? Скажите, парни.

Была ли я бойцом? Мне бы этого хотелось, но я шагнула за повозку, и меня стошнило там на груду камней. Словно стыд – за нашу бедность, за то, что я позволила себе кощунство высказаться, – вылился из моего организма наружу. Я снова взяла в руки блокнот и все записала. Та привычка делать заметки и стремление рассказывать о случившемся остались со мной по сей день. Когда пишешь, ты на шаг дальше от опасности, а выступая с речью, оказываешься прямо в самой ее гуще. Даже теперь я испытываю глубокий страх выступления перед публикой.

Матушка Джонс такого страха не испытывала. И принялась снова заводить толпу.

– Подходите, ребята! Профсоюз сможет исправить вашу жизнь. Я помогу вам вступить в него прямо сегодня.

Тарбуш крикнул:

– Вы не сможете взять их в профсоюз, мадам. Они должны заплатить пятнадцать долларов за его регистрацию.

– Лонаган из головного отделения оплатит стоимость регистрации, – воскликнула она. – Поднимите руки, вы все, и я обещаю, что об остальном мы позаботимся.

– Профсоюз! Профсоюз! – скандировали рабочие, вскинув кулаки в воздух.

Тарбуш испарился. Без сомнения, отправился на насосную станцию, где стоял телефон, звонить громилам компании.

Миссис Джонс продолжала будоражить толпу:

– Эти паразиты не смогли бы выжить в этом мире, не делай мы за них всю работу. Сорок пять лет назад рабство в этой стране было объявлено вне закона, и все же большинство из вас не видели платы за свой труд с прошлого лета. Разве вы рабы? Они размещают вас в таких же бараках, какие были на старых южных плантациях. Разница совсем небольшая. Ваши хозяева мечтают о том, чтобы вовсе ничего не платить вам.

Ее слова оживляли меня, словно капли влаги, они превращали пожухлый стебель в тугой зеленый побег, покрытый свежими листьями. Раньше я ни разу не слышала таких слов, никогда еще нашу жизнь не называли жалкой, сравнивая ее с жизнью животных, и не говорили правду о причинах этого. И никогда раньше я не открывала рот на публике и не знала, на что способна. Мужчины хлопали мне, и я изменилась. Во мне появилась новая дерзость, я высказывала свои мысли и говорила о том, чему была свидетелем.

Ручка тряслась в моей руке. Я записывала все: то, как дружно мужчины приветствовали миссис Джонс, как Джордж Лонаган записывал их имена. Как Лев Чаченко стал играть на аккордеоне, а Густав Брюнер вторил ему на трубе. Началась вечеринка. Оскар Сетковски пробуравил меня взглядом и приветственно поднял флягу. Я придвинулась чуть ближе к Джорджу Лонагану, надеясь, что Оскар оставит свои попытки. Джордж занимался политическими делами, но не забывал посылать мне подбадривающие взгляды. Воздух между нами раскалился. Или мне это казалось? Миссис Квик наблюдала за происходящим из угла двора, постукивая по грудине, кашляя и силясь наполнить воздухом пораженные туберкулезом легкие.

Звезды усеивали небо, и на каждой я загадывала желание. Стать такой храброй, чтобы говорить правду, и отчаянной, как миссис Джонс. В воздухе пахло табаком и лошадьми. Мужчины совещались о чем-то возле амбара Дженкинса и выпивали. Лонаган улыбался мне. Музыканты ужасно исполняли «Стой за профсоюз, Джек»[109] и «Держи оборону»[110]. Без папы парням не хватало скрипки. Некому было и подыграть на ложках без Генри. Кто-то помчался в общежитие за гитарой, а Керриган достал оловянную свистульку. Ева Сетковски вертелась и кружилась.

В конюшне я села у ног миссис Джонс, отдыхавшей на троне, слепленном из сена. Они с Лонаганом разговаривали с Дэном Керриганом, назначенным главой нового отделения профсоюза. Они произносили тосты и выпивали. Лонаган протянул мне бутылку, и я отпила большой глоток. Миссис Джонс махнула рукой в мою сторону.

– Твой отец гордился бы сейчас.

– Надеюсь, – ответила я.

Я выпила еще и подхватила звучавшую в конюшне мелодию: «Хочешь иметь золотые замки в небесах и жить в лачуге до конца дней?»[111] – Опьяняющие слова. Джордж бросил на меня согревающий взгляд. Миссис Джонс заливалась смехом, как девчонка. В этой разношерстной компании я не чувствовала себя ни одинокой, ни чужой: я была как дома, одной из них. Их товарищем.

В конце концов мужчины отправились кто на ночную смену, кто на боковую. Оскар Сетковски прожег меня глазами, потом подхватил в охапку свою маленькую сестренку, заснувшую у него на руках. Нежность, которую он проявлял к Еве, мне понравилась, но не настолько, чтобы я стала думать о замужестве с ним, нет уж. После их ухода во дворе конюшни стихло, бутылка спиртного опустела. Я зевала: было уже два часа ночи.

– Нам предложили переночевать у миссис Квирк сегодня, – сказала я, поднимаясь, чтобы уйти.

– Мне и здесь хорошо, – сказала миссис Джонс. – Джордж проводит вас до общежития. И предупредите меня, если появятся эти наемные гангстеры со своими «гатлингами».

Джордж Лонаган провожал меня в общежитие. Мраморные обломки тускло поблескивали под нашими ногами, словно лунные осколки рассыпались по земле.

– Так, шагай осторожно, – шепнул Джордж. – Чтобы нас не услышали «пинкертоны».

– Эта речь, – пробормотала я. – Было так страшно…

– Ты отлично справилась, – заверил Джордж. – Именно как я предлагал: от всего сердца.

– Теперь меня обзовут социалисткой и красным агитатором, – сказала я, пробуя на вкус эти слова. – А еще смутьянкой.

– Это высокая похвала, – заметил Джордж. – А я назову тебя храброй.

Его рука заговорщицки обняла меня за талию, и мы шли вперед в ногу, словно одна команда. Товарищи. Были ли мы с ним товарищами? Ноги мои ослабли, кровь перестала греть, и я тряслась от озноба. Это от виски или по вине моего сопровождающего?

– Мистер Лонаган…

– Джордж, – поправил он.

Потом остановился и положил руки мне на плечи, изучая меня в ярком лунном свете.

– Ты уже хорошо себя чувствуешь?

– Немного сбита с толку, – сказала я. – Все вверх ногами.

– И непонятно, где право, где лево? Да, Сильви Пеллетье? – Он смахнул пряди волос, упавшие мне на лицо, кончиками пальцев. – Как же нам привести тебя в порядок?