Кейт Маннинг – Золочёные горы (страница 54)

– Здравствуйте. Это вам, – я протянула ей листовку.

– Извините, нет английский.

За ее спиной возникла Ева Сетковски.

– Силь-ви-и! – Она бросилась ко мне и обхватила руками мою талию. – Ты вернулась?

– Можешь прочитать даме это объявление?

– Это моя тетушка. Она теперь живет в вашем доме.

– Прочти это ей, пожалуйста.

– Ты прочти, – сказала Ева. – Я переведу на польский.

Я прочла вслух. Профсоюз. Собрание. Сегодня вечером. Когда Ева перевела, женщина что-то сказала по-польски, потом ушла в дом и закрыла дверь.

– Она сказала, что передаст дяде, – пояснила Ева. – А я скажу брату. Оскар говорит, ты выйдешь за него.

Ее слова прозвучали для меня как угроза. Ева вприпрыжку пошла вслед за мной. Я раздавала листовки, а она кричала:

– Собрание! Приходите на собрание!

Она была прирожденной зазывалой и выманивала женщин наружу. Они восклицали, увидев меня, словно встретили давно исчезнувшего родственника.

– В семь часов! – Ева показала семь пальцев. – Сегодня вечером! В семь!

– Музика? – миссис Чаченко изобразила игру на аккордеоне. – Приносить?

– Да! – воскликнула Ева. – И скажите мистеру Брюнеру принести трубу.

– Это не вечеринка, – заметила я.

– Ну и что? – пожала плечами Ева и покружилась. – Музыка – всегда хорошо.

Глава двадцать шестая

Позже я нашла миссис Джонс и Джорджа Лонагана в конюшнях Дженкинса. Они сидели на задке повозки и пили кофе.

– Сильви! – воскликнула она, подымая свой крошечный кулачок. – Ты готова устроить переполох?

– Я буду делать заметки, – сказала я. – Мы опишем все для газеты, если это поможет.

– Еще как! – воскликнул Лонаган. – Но будь осторожна. От силы красноречия матушки Джонс люди иногда падают в обморок. Она как яростный бульдог, вцепившийся в штаны олигарха.

Миссис Джонс явно понравилось сравнение, и еще больше понравилось, когда я записала его в свой блокнот. Бульдог. Олигарх. Очевидно, что ее слова устроят еще больше переполоха, если напечатать их в «Рекорд». Я на это надеялась. Что же она скажет? Она поправила черную ленту на шее и нетерпеливо постучала ногой. Прозвучал свисток к окончанию смены.

– Что ж, пора! – сказала матушка.

На небе появились фиолетовые и оранжевые полосы. Горы черными силуэтами выделялись на фоне пестрого заката. Я попыталась нарисовать бульдога, хватающего за задницу мужчину в цилиндре. Джордж пристроился рядом со мной и смотрел мне через плечо, хохоча над моими усилиями. Похоже, мы и вправду были товарищами. Я чувствовала важность момента, сидя рядом с ним, словно я и впрямь была настоящим агитатором. Хоки Дженкинс зажег факелы, и воздух наполнился черным дымом.

Никто не появлялся.

– Должно быть, их перехватили шпионы, – предположил Джордж. – Тарбуш мог пронюхать.

Наконец в сумерках со стороны общежития подошел Дэн Керриган. Потом со стороны путей пришел еще один человек. Кристе Болесон. Еще две тени появились на дорожке: братья Меркандитти. Рабочие, окончившие смену, тоже пришли в конюшню, двигаясь с подозрительной осторожностью, словно собаки, приблизившиеся к змеиному гнезду. Оскар Сетковски пришел вместе с Евой.

– Приветики, Сильви! – Он криво ухмыльнулся мне.

Прибыли еще мужчины, с сигаретами в зубах и со скептическими выражениями лиц.

Миссис Джонс вскарабкалась на дно повозки.

– Подойдите ближе, товарищи. Не бойтесь, ребятки, я не кусаюсь.

Теперь уже большая часть населения Каменоломен собралась в стайку во дворе конюшни. На большом валуне у ограды примостился Джуно Тарбуш, поджав ноги. Галстук его болтался. Его можно с легкостью подвесить на этом галстуке. Интересно, он проявил преступную халатность или ему приказали подорвать Улитку намеренно, чтобы убить отца? Этого мне никогда не узнать наверняка, но мне нужен был враг, которого можно винить во всем, и он был таким врагом.

– Это начальник карьера, – предупредила я миссис Джонс. Она поприветствовала его с бойким задором.

Джордж Лонаган тоже поднялся на повозку в своих высоких ботинках, его длинные волосы развевались, а пальцами он цеплялся за подтяжки.

– Господа! – крикнул он. Толпа стихла. – Часть из вас меня знает. Вы слышали мой рассказ об огромной работе, которую проделали Объединенные горнорабочие Америки. И теперь я снова здесь и хочу поведать вам, что профсоюз сможет сделать для вас. В Криппл-Крик профсоюзы добились для работников ставки в три доллара за восьмичасовую смену. – Аплодисменты. – И оплаты сверхурочных! – Аплодисменты. – Вместе мы добьемся того же здесь.

Лонаган завоевал их внимание: три доллара в день было настоящей роскошью.

– С нами, – крикнул Джордж, – вы защитите свои права. Начальство не должно задерживать выплаты. И заставлять вас голодать и мерзнуть всю зиму. Мы здесь, чтобы принять вас в профсоюз.

Лонаган продолжал перечислять преимущества вступления в профсоюз, а я записывала. Рассказывая, он простирал вперед ладони, словно предлагая нам весь мир. Он раскинул руки, словно хотел обнять всех слушавших и защитить их. Молодой его голос был полон надежд и возможностей. Какой-то магнетизм его веры притягивал, действуя на меня как заклинание. То, как он взъерошивал волосы и ходил по платформе, заставляло меня временами забывать записывать его слова. Один раз он резко хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание, и звук эхом прозвучал в горах, напомнив выстрел. Я подскочила.

– Больше никакой мертвой работы, – кричал он. – Восьмичасовые смены. И деньги в кармане.

Он шутил и воодушевлял мужчин, словно ведущий циркового представления, пока не добрался до самого яркого момента вечера.

– А теперь! – крикнул он. – Представляю вам матушку Мэри Харрис Джонс!

Раздались аплодисменты.

Миссис Джонс вышла вперед и начала свою речь:

– Кто-нибудь, дети мои, когда-нибудь беседовал с вами о жизни, которой вы живете? Чтобы вы могли осознать, как проводите свои дни на земле. Способны ли вы представить для себя более яркую жизнь и сделать ее реальностью? Я сделаю это для вас сейчас. Хочу, чтобы вы увидели себя, как вы есть. Я одна из вас. И знаю, каково это – страдать от махинаций бездушных корпораций.

Я записывала ее слова и слушала, как ее голос звенит в горах.

– Вы жалеете себя, – сказала она, – но не жалеете своих братьев. Иначе вы встали бы бок о бок, чтобы помочь друг другу. Вы, горнорабочие карьера, терпите дурное обращение, словно вы мулы. Как и ваши братья в угольных шахтах Паджетта, медных копях Вайоминга или на нефтяных промыслах Рокфеллера. Вы обрекаете на голод своих детей. И себя самих. Вы живете в птичьих загонах и собачьих будках. Для своих гончих они строят жилища лучше, чем для вас. Вы позволили бизнесменам ограбить вас, отнять безопасность, комфортные дома. Вы отказались от свободного времени. Вы платите компании «Паджетт» куда больше, чем она платит вам. Вы закупаетесь в их лавках, где вас обдирают до нитки, и платите их паршивыми расписками.

Мужчины пинали ботинками грязь. Смущение нависло в воздухе.

– Вы сами виноваты в этом и больше никто, – воскликнула миссис Джонс. – Вы это заслужили. Вы боитесь! Говорите, что не вступаете в профсоюз, чтобы не потерять работу. Бедолаги! У вас никогда не было работы. Работу имеют те парни, что владеют оборудованием. Вам надо просить у них разрешение, чтобы заработать себе на хлеб. Вы надрываетесь, думая, что у вас нет власти. Если бы вы смогли объединиться, у вас были бы другие условия.

– Она права, – крикнули в толпе. Это был Керриган.

– Вас заставляют разгребать снег зимой без оплаты. Они называют это мертвой работой. А знаете почему? Потому что она вас убивает. Люди умирают здесь. От халатности, которая сродни убийству. Как ваш друг Жак Пеллетье.

Моя кожа похолодела.

– Печальная участь хорошего человека, – добавила она. – Любимого всеми. Вы знали его, знали его трудолюбивую жену и детей, брошенных шакалам. Компания заменила его, заплатив за это меньше, чем за мула. Один из вас переехал в его дом, пока остальные смотрели. Да, вы все просто смотрите, когда «пинкертоны» выкидывают малых деток и беспомощных вдов из их домов, словно мусор. Что помешает боссам выкинуть однажды вас самих? Ты следующий, – указала она на одного из рабочих, – или ты.

– Объедини нас, матушка, – крикнул Керриган, махнув шляпой.

Миссис Джонс указала на Тарбуша, сидевшего на валуне.

– Видите там начальника? Я не боюсь его. Он такой же человек, как и вы. И может поступать как человек, а не как цепной пес. В его груди бьется сердце. И мать учила его поступать правильно. Разве нет?

Ее отвага взбудоражила меня. Люди дрожали от напряженного внимания. Тарбуш сидел на валуне, усмехаясь. Он достал из кармана блокнот и делал заметки, как и я.

– Сильви, девочка, подойди и встань рядом со мной, – сказала миссис Джонс. Я вздрогнула. – Вы все, ребята, знаете Сильви Пеллетье, дочку Жака. – Она поманила меня рукой.

Лонаган слегка подтолкнул меня.

– Иди, милая.

Он помог мне подняться к миссис Джонс. Я стояла как деревянная кукла с пунцовыми щеками.

– Отца нашей юной леди убили эти преступники, – крикнула миссис Джонс, обхватив меня рукой за талию и прижав к себе. – Убили, как и парней в Руби: тех зажарили заживо в угольной шахте Паджетта. Назовем вещи своими именами. Это убийство. Человека убивают, его тело вытаскивают в клетке наружу, а остальные работают дальше. Пеллетье был жестоко убит. И те, кто пришел ему на замену, – может, кто-то из вас – тоже умрут, если вы, ребята, не поддержите профсоюз.