Кейт Маннинг – Золочёные горы (страница 50)

– Она едет на остаток лета в Ньюпорт, потом в Европу. Не знаю зачем и когда. Не стану притворяться, что понимаю женщин.

– А в чем притворяться станешь?

– Тсс, Сильви…

Он произнес мое имя с упреком, словно никогда не бормотал его у меня на плече и не признавался в письме в своих желаниях, в плотском самозабвении, вызванном парами бурбона.

– Инга будет рада тебя видеть.

Он снова тронул мою руку с выражением виноватого сочувствия и исчез в дверях конторы.

Собственноручно изжарила бы его на огне, и сама вращала бы вертел. Мой разум был охвачен ревностью, и теперь я полагаю, что именно ревность, вместе с похотью и жадностью, дала начало целой цепочке неправильных решений. А еще любовь. Даже теперь я склоняюсь к мысли, что безумная любовь, пусть и извращенная, все еще держала меня в своих тисках. Я хочу в это верить. Если ты действуешь не ради любви в том или ином ее виде, то что ты за человек?

Глава двадцать четвертая

Два дня спустя, подстегиваемая неясным и безрассудным намерением, я поднялась по дорожке между каменными колоннами, возвышавшимися на подъезде к особняку «Лосиный рог». Порычала на львов, проходя мимо их застывших разинутых пастей. Мне пришла мысль рассказать про случай с отцом и потребовать компенсацию. Я хотела, чтобы все Паджетты ползали на коленях, прося прощения, а потом предложили мне денег. Я не знала пока, каким образом осуществить задуманное. Джейс позвал меня попрощаться с Ингой, хотя единственное, что мне хотелось сказать каждому из них, – «гори в аду».

С терзаниями моей уязвленной гордости смешивалась надежда, что мне, возможно, удастся вернуться в замок. Благодаря чувствам принца. Изгнание из волшебной страны с ее сахарными лебедями было невыносимым. Несправедливым. Я была подруга! Фаворитка лета! И что я сделала, чтобы заслужить безразличие? Может, меня хотя бы угостят апельсиновым соком.

У двери кухни появилась Истер, без обычной улыбки, кожа ее посерела. Волосы поседели, а сама она сильно похудела, и скулы впали.

– Истер? Не ожидала встретить вас здесь. Я думала…

– Что ж, похоже, эти ребята жить без меня не могут.

– Джаспер говорил, вы уехали в округ Уэлд…

– Не слушай, что говорят Паджетты. Важно, что они делают. – Она вернулась к печи. – Мы с Грейди поехали в Дирфилд, это верно. А Джейс сказал, что отправит нам фургон с припасами. И что, он прибыл? Нет. Зато туда добрался снег, словно его послал сам дьявол. – Она показала мне левую кисть: на двух пальцах не было кончиков, их отрезали до первого сустава. – Отморожены.

– О нет, Истер, – ужаснулась я. – Какой кошмар. Позвольте вам помочь.

Она указала на кастрюлю, в которой варились яйца:

– Почисти их, пожалуйста.

– Да, мэм. – Я отнесла дымящуюся кастрюлю к раковине.

– Как вы, ребята, живете там наверху в этом жутком неестественном холоде, я не понимаю. – Истер рассказала, как ее застигла метель по дороге из Форт-Моргана в Дирфилд. – Эти места жестоки, как пес Люцифера.

Я вылила воду из кастрюли, подняв облако пара, и принялась чистить яйца.

– Тебе будет чем заняться, пока не вернется миссис Наджент.

– Я пришла повидать миссис Паджетт, – сказала я. Вряд ли стоило говорить, что я пришла расколотить их статуи.

– Желаю удачи, – рассмеялась Истер. – Напомни, как тебя зовут. Вы так похожи, летние девочки. Не могу вспомнить вас на следующий год.

Летними девочками она называла белых, и я поняла, что была лишь одной из целой череды прошедших через ее кухню, а вовсе не особенной, какой она стала для меня, научив готовить соусы и рассказав столько историй. А чему я научила ее? Ничему.

– Сильви? Верно? – Она улыбнулась. – Припоминаю. Из Луизианы, с французской фамилией – как там тебя? Но ты хорошо помогала на кухне, вот и яйца ловко чистишь. – Маленьким ножом она отрезала стебель от клубники. – Зима в Колорадо чуть не содрала с меня кожу, но я все еще недостаточно белая, чтобы голосовать.

– Женщины получили право голоса в тысяча восемьсот девяносто третьем году, по крайней мере в Колорадо, – моя начальница в газете говорит, что скоро мы получим его во всех штатах, и…

Она вознаградила мое оптимистичное всезнайство одним из своих пристальных взглядов.

– А почему вы не вернулись домой в Ричмонд?

– Ричмонд, – фыркнула она. – Нет уж. Я вернулась только сюда, потому что Джаспер написал моему сыну Калебу и упросил нас готовить здесь. Пообещал хорошие деньги, теперь, когда папа посадил его в кресло начальника. Еще одно лето, так и быть. Маркус остался в Дирфилде с моим мужем. Они строят столовую, я назову ее «Солнечное кафе», потому что нам там нужно больше солнца. – Она рассмеялась. – А Калеб хочет основать университет. Да. Так что мы с Калебом здесь из-за денег.

– Я тоже, – сказала я, промолчав про другие мотивы: желание триумфа и мести. – А Джаспера нет? – спросила я небрежно.

– Все еще спит. В такой-то час. Я беспокоюсь за этого мальчика. Как, скажите, он будет начальником, если он такой – ну, ты знаешь. Я видела, вы с ним любезничали в прошлом году. Но что можно поделать? Он вырос. Я считаю, что Джаспер хороший мальчик. Я его воспитала. И сердце у него в правильном месте. Но голова… хм. Он влезает в неприятности через день, пьет спиртное в компании мисс Хелен.

Карамелька. Я покатала яйцо, и вместе с яичной скорлупой внутри меня тоже что-то треснуло.

– Он должен вести дела, – не умолкала Истер. – А не разгуливать везде с такими женщинами. Яблоко от яблоньки… – Она забрала у меня миску с очищенными яйцами. – Мне нужно помять желтки. Сотня яиц для сотни чертей.

– Каких чертей? – Ее откровенные реплики поразили меня новизной, она стала безудержной.

– Мне следовало бы прикусить язык, – добавила Истер. – Но я не стану. Это пикник компании. Американские торговцы памятниками. Целая сотня приехала утром по железной дороге. Продавцы могил. Их больше волнуют мертвецы, чем живые, верно?

– Мертвые их тоже мало волнуют, – с горечью бросила я. Истер заметила эту горечь. На мгновение мы с ней увидели друг друга: я разглядела красные прожилки в ее глазах. – Мой отец погиб в каменоломнях, – сказала я, и подбородок у меня затрясся.

Она отложила нож и тронула мою руку своими искалеченными пальцами.

– Это большое горе, – сказала она. – Но не позволяй ему сожрать тебя – оно может, мне ли не знать.

Ее сочувствие обезоружило меня, я чуть не упала к ней в объятия с рыданиями.

– Мне жаль, Истер, – сказала я, – что и тебе знакомо такое большое горе.

В тот самый момент миссис Наджент появилась в дверях в сопровождении двух похожих на крольчих девушек в новенькой форме. Она замерла при виде меня.

– Что, святые угодники, ты здесь делаешь? Нам не нужны больше помощницы на лето.

– Пришла повидать миссис Паджетт, – ответила я. – Просто поздороваться.

– Ты как раз вовремя, чтобы попрощаться, – заметила Наджент.

Я прошла через черный коридор и услышала голос Инги еще до того, как попала в оранжерею. Остановилась у двери, с отвращением глядя на женщину с волосами цвета сливок, сидящую в моем кресле с блокнотом и записывающую мелодичный щебет Инги на французском. Это была Элен. Карамелька. Я представила, как выливаю ей на голову пузырек чернил, стоявший на столе.

– Мадам, – произнесла я, став пунцовой от нервов.

– Сильви! C’est toi![107] – подпрыгнула Инга. Она расцеловала меня в щеки: левую, правую и снова левую. Потом представила меня своей компаньонке: – Элен Дюлак, voilà, познакомься с мадемуазель Сильви Пеллетье. Элен – моя дорогая подруга из Брюсселя.

Элен взглянула на меня свысока глазами цвета синих люпинов.

– Рада знакомству, – сказала я. – Enchantée.

Приятнее всего мне было бы видеть, как она превращается в жабу. С бородавками на подбородке.

Элен попрощалась и вышла, помахав пальцами в точности как Инга.

– Садись. Сильви, прошу тебя, душенька, – Инга похлопала по креслу. – Расскажи мне все. Как прошла зима? Как семья? Возлюбленные? – Она заметила, как я сглотнула комок в горле, и запнулась. – Сильви?

– Мой отец, – пролепетала я. И рассказала, что случилось.

– О нет. – Она в ужасе зажала рот рукой. – Бедное дитя.

Она обняла меня нежными руками и бормотала слова утешения, и я приткнулась к ее худому плечу, забыв крикнуть: «Убийцы, правосудие, прощение». Странное спокойствие спустилось на нас благодаря ее доброте. В ней тоже появилась какая-то новая грусть. Мы сидели рядом, слушая, как муха сердито жужжит на окне.

– Я понимаю, Сильви. Видишь ли, Бизу тоже погиб. Я плачу о нем каждый день. – Собачку раздавило такси в Нью-Йорке. – Как бы я хотела тебе помочь. Но ты не представляешь, как ужасно на нас все это отразилось. Финансовый кризис. Банки. – Она обмахнула себя рукой. – Мой муж, он… возможно, мы разведемся.

– Мадам?

– Я причина скандала. Знаю, ты слышала. Все слышали.

– Нет, мадам. Я пришла просить работу.

Не это я собиралась сказать, но мне приятно было видеть смущение на лице Инги.

– Ах, как жаль, Сильви. Но это невозможно. Я скоро уезжаю в Европу. Все кончено. Все. Король – наш друг Леопольд – не хочет вкладывать деньги. Не будет инвестировать. И вот, муж потеряет каменную компанию. Больше никакого мрамора. Останутся только угольные предприятия. Двадцать угольных шахт от Нью-Мексико до Монтаны.

– А как же каменоломня? Фабрика?

– Пф-ф. Мрамор не приносит прибыли, он только для красоты. Игрушка для его сына. Отец передает управление Джейсу, пополам с полковником. Джейс хочет добиться здесь успеха. Бригадиры покажут ему тузы ремесла.