Кейт Маннинг – Золочёные горы (страница 44)

Мисс Редмонд топала вверх-вниз по лестнице, таская одеяла в кладовку, служившую мне комнатой. Она налила себе стакан виски и села у печи, возмущаясь по поводу предстоящих выборов.

– Всех кандидатов выбирала компания! Всех до единого, от мэра до шерифа, – все шестерки компании.

Я молилась, чтобы она оставила меня в одиночестве, чтобы прочесть прожигавшее карман письмо. Я театрально зевнула, надеясь, что она поймет намек. Вместо этого она принялась читать отрывки из издания ненавистного конкурента, «Патриота», проклиная полковника Боулза и его послушного парнишку Гуделла.

– Послушай вот это! «Патриот» поддерживает кандидатов компании.

Жители Мунстоуна, получившие возможность выразить свое мнение на выборах, не станут сомневаться и поддержат кандидата, одобренного компанией «Паджетт».

– Что еще они, черт возьми, сделают? – воскликнула она. – Заставят людей голосовать под дулом пистолета?

Наконец, возмущенная, она отправилась спать.

Оставшись одна, я вынула письмо Джаспера из кармана юбки и принялась перечитывать расплывшуюся последнюю страницу. Злилась ли я на него? Да. И нет. Вот бы вы написали. Хоть пару строчек. Всегда ваш. Я принялась писать ему, пытаясь выразить собственные чувства и признания. Скомкала шесть страниц. На одной вышла молитва, на другой я написала «люблю». Еще один вариант вышел пристойный и официальный – попытка спасти свою гордость. Я сожгла все это и попробовала сочинить легкомысленную версию про погоду, но с треском провалилась, написав, что «мечтаю по ночам», что мне «одиноко» и я испытываю «желание». Дописав слова «мое сердце», я сожгла и этот вариант.

Что бы я ни писала, это оказывалась небезопасно. Даже тема погоды была небезопасна, но нужна ли мне безопасность? Достаточно ли я голодна? Это был мой шанс заявить о своих желаниях. И я воспользовалась им в тусклом свете лампы.

4 февраля 1908 года

Дорогой Джейс,

рада была получить ваше письмо от 20 декабря. Предыдущие два письма, упомянутые вами, до меня не дошли. Иначе я бы ответила. Во-первых, принимаю ваши извинения и признаюсь, что ваше исчезновение ранило меня. Я уже собиралась позабыть о вас, но ваше письмо снова меня растревожило. Что же до поведения, о котором вы пишете на последней странице, за него нет нужды извиняться: о нем я не сожалею, по крайней мере со своей стороны. Если это чересчур дерзко, то рискну показаться дерзкой, ведь вы рискнули написать то, что написали. Возможно, вы не планировали отправлять эту часть письма. Но я не обижаюсь.

Постараюсь найти книгу о Баскервилях, которую вы упоминали. Как я поняла, там речь про собаку? И еще одно: хотя я ничего не знаю об идеях этих ваших профессоров, я считаю, что ваша щедрость по отношению к семье Грейди – очень добрый поступок.

И последнее: вы спрашивали, не сержусь ли я. Нет, не сержусь. Надеюсь, вы снова мне напишете и подтвердите искренность ваших слов.

Утром К. Т. спустилась вниз с опухшими от сна глазами. Тот факт, что я уже приготовила кофе, затронул какие-то тайные струны ее души: я и не предполагала, что они у нее имеются. Она тихо положила руку мне на плечо:

– Спасибо за порцию утреннего топлива.

– Спасибо за пристанище.

– Извини, кладовка, конечно, не дворец Паджеттов. Дай знать, если тебе что-либо понадобится.

– Не люблю просить.

– Проси уже, черт побери.

– Не найдется лишней марки?

Она помедлила пару секунд.

– Марки! Вижу, твой адресат из Кембриджа, Массачусетс. Сердечный друг? Сюзи хочет знать.

– Сюзи – сплетница! Она не может не задавать вопросы?

– Нет, – покачала головой К. Т. – Для меня вопросы – это религия.

– Многие посчитали бы греховным так говорить о религии.

– Кого беспокоят такие грехи? Не все созданы быть святыми, как ты.

– Вы не все знаете.

– Так ты же не рассказываешь. Вот твоя марка.

Я отправила письмо Джейсу, потом прогулялась, размышляя об ответном письме. Я поздно посмотрела в словаре слово «дипсомания» – непреодолимое влечение к интенсивному пьянству. Это определение убедило меня в том, что письмо Джейса – результат алкогольной горячки. Мои собственные признания не давали мне покоя. Не святая, как ты. Так сказала К. Т., когда я рассуждала о ее понятиях греха и святости. Отступничество или похоть? Какой грех страшнее?

По мере того как разворачивались события этой зимой, у меня появились новые представления о том, что греховно, а что нет.

ПУТИ ЗАСЫПАЛО СНЕГОМ

15 февраля. В течение трех недель каменоломни отрезаны от остального мира, невозможно доставлять припасы наверх. Вчера группа мужчин смогла спуститься пешком из рабочего общежития на снегоступах. Они отказываются возвращаться и ждут поезда, чтобы уехать из города. По отчетам, в Каменоломнях остается всего 25 человек.

– Там наверху кто-нибудь умрет, – сказала К. Т.

Неужели она забыла о том, что четверо из этих двадцати пяти человек – мои родные? Я каждую неделю звонила по городской телефонной линии в рабочее общежитие, и меня заверяли, что все в порядке.

– Папа просил передать тебе, чтобы ты не волновалась, – сипела в трубку миссис Квирк.

В те дни, живя в кладовке, я радовалась тому, что не застряла в хижине номер шесть, хоть меня и снедало чувство вины. Я оставила семейство Пеллетье замерзать, а сама наслаждалась роскошью уютного жилища, просторами городка, где улицы расчищали мулы с плугами. К. Т. Редмонд одолжила мне фотоаппарат «Кодак», а Хал Бринкерхофф выделил помещение в гостинице «Ласточкин хвост» под проявочную. Мне доверили заниматься печатью и собирать деньги с подписчиков, я стала постоянным помощником и овладевала премудростями мастерства.

Узнавать новые факты о самой Катрине Т. Редмонд было отдельной задачей. Всего один раз она пригласила меня наверх в свои апартаменты, в уютную комнату с креслом и книжными полками. Как она сумела купить собственный дом? Ночью, окруженная коробками с чернилами и стопками бумаги, я засыпала под ее гулкие шаги наверху. Под звучный чих, иногда по шесть-семь кряду. Под звуки падающей и катящейся по полу бутылки, звон упавшего стакана.

За ужином в «Ласточкином хвосте» она пила неразбавленный виски. Меню, которое она готовила, ограничивалось консервированными бобами, разогретыми на печи в редакции, и картофеля, запеченного на углях. Она постоянно делилась со мной своими запасами: банками с вареньем, консервированной солониной. И постоянно переписывалась с несколькими адресатами: Гарольдом Крампом, эсквайром, из Денвера, Колорадо. Может, это ее адвокат? И интересно, кто была мисс Дженни Томас, которой она писала на адрес миссис Дейзи Редмонд Томас, Денвер. Племянница? Я относила письма на почту и не лезла с расспросами.

Я воображала себе ее разгульную, полную приключений юность.

А вот что я слышала: сплетни из пекарни о моей начальнице, там они порхали в воздухе вместе с частичками муки и попадали в хлеб, который пекла Дотти Викс для обитателей Мунстоуна. Трину бросил жених, бедняжку, кинул прямо у алтаря. Это, несомненно, худшая участь, какая может постичь женщину. Полуправда и выдумки повторялись и приукрашивались, пока не превращались в твердые факты. Например, «факт», что К. Т. Редмонд ненавидит детей. И «факт», что одна из ее ног короче другой.

– Она хромая, – заявил однажды Билл Бакстер, зайдя в пекарню. – Носит подкладку в обуви.

– Неправда! – возразила Дотти Викс. – У нее люмбаго, еще девочкой упала, катаясь на лошади.

– Если она и каталась, то на метле, – заявил Бакстер и со смехом вышел на улицу. – Ведьма. Красная ведьма.

Ко мне она была добра, хоть и действовала иногда жестко и грубовато, раня, словно наждак. Она фыркала по поводу моего невежества и пыталась его исправить.

– Вот тебе вместо достойной зарплаты, – часто говорила она, протягивая одно из последних изданий Книжного клуба: «Яму» Фрэнка Норриса, «Последнего из могикан» Джеймса Фенимора Купера. «Пусть это составит тебе компанию в холодную ночь», – говорилось в записке, приложенной к ждавшей меня на столе книге Хелен Келлер «История моей жизни». Я читала все, что она мне приносила, по одной книге каждые несколько дней.

– Почему бы тебе не поступить в колледж? – спросила она.

Можно было с таким же успехом предложить мне полететь на луну. Зато я могла изучать ее. Как она шаркает ногами в тапочках, как грызет ноготь большого пальца, задумавшись. К. Т. была коренная американка. Семья ее родом из Пенсильвании. А «до этого, кто знает?» Для меня оставалось загадкой, как стать настоящей американкой, такой как она. Но не быть при этом агитаторшей, сплетницей, зазнайкой, социалисткой, лягушатницей или ведьмой. Или простушкой. И не стать брошенкой.

Как-то холодным утром она спустилась вниз и кинула на стол книгу.

– Вот. Чудесный роман об ужасах в бельгийском Конго, стране ручного королька Паджеттов.

– Не люблю ужасы, – сказала я.

– Все равно прочти.

– Да, босс, – сдалась я.

Книга называлась «Сердце тьмы». Может, ее автор Джозеф Конрад прольет хоть какой-то свет на жизнь Джаспера Паджетта, снова хранившего молчание. Отсутствие вестей, после того как я отправила ему собственные признания, приняв все его извинения, терзало меня. Что, если он попал в объятия зеленого змия? Или в объятия другой? Если «Сердце тьмы» способно дать хоть какой-то ответ, я его прочту. Я затерялась в описаниях тропических джунглей, еще более враждебных человеку, чем наши ледяные горы. Но книга никак не помогла разгадать сердечные тайны. Я содрогалась, читая ее: историю о порабощенных людях, железных ошейниках, цепях, об умиравших от тяжкого труда, о порках кнутом.