Кейт Маннинг – Золочёные горы (страница 43)

На следующее утро я услышала, как папа ломает слой льда, покрывший воду в тазу, – он кряхтел и стонал, расправляя одеревенелые конечности. У меня тоже болела спина. Кусака кашлял. Мама бормотала в пристройке. Генри тихо похрапывал на высокой лежанке, где мы спали. Голова его была накрыта одеялом. Мое дыхание подымалось замерзшим дымком к морозной паутинке в углу, напоминавшей сплетенное феями кружево. По ступенькам рассыпались солнечные осколки.

«Тебе письмо», – прозвучало в голове.

Внизу мама спорила с отцом.

– Это опасно.

– Это газета, – парировал отец. – Работа, за которую платят.

Против этого маме возразить было нечего. Отец оделся потеплее и пошел в рабочее общежитие побеседовать с парнями. Я не сказала ему ни «спасибо», ни «до свидания». Да простит меня Господь, не сказала. Я вылезла из теплой уютной постели на мучительный холод, перебралась через Генри, разбудив его. Зубы стучали, тепло мгновенно улетучилось. Спустилась по лестнице: от огня в печи осталась одна зола. Я выгребла из ведра с углем последние кусочки. Кусака, дрожа, подошел к печи.

– Силв-ви-и, – заныл он, протягивая ко мне руки.

Я подхватила его, вытерла ему нос и потеплее укутала.

– Уходишь, значит? – спросила мама, мученически растягивая губы в храброй улыбке. Ей теперь придется стирать и готовить, убирать в хижине и чинить одежду одной, без моей помощи.

– Два доллара в неделю, – проговорила я, но запнулась, увидев ее перекошенное от гнева лицо.

Мы с ней не так уж отличались друг от друга: она тоже глотала свои обиды и жалобы. Поднявшись по лестнице, я упаковала рюкзак и вышла вслед за Генри на улицу, на слепящее солнце. Мы съехали на лыжах по расчищенным путям и остановились полюбоваться видом с хребта Золоченой гряды. Колечки дыма подымались от погребенных под снегом хижин и растворялись в голубом небе. Трубы «Лосиного рога» мирно дремали.

– Давно пора, – сказала К. Т. – Я уже думала, что ты там наверху превратилась в сосульку.

– Так вы по мне скучали? – ухмыльнулась я.

– Не воображай.

Я повесила пальто на вешалку. Вы что-то говорили про письмо? Но прежде, чем я успела задать вопрос, она поручила мне сворачивать газеты трубочкой, первой страницей наружу.

ЗАТРАТЫ НА ФАБРИКУ ПРЕВЫСИЛИ 1,5 МИЛЛИОНА ДОЛЛАРОВ

КОМПАНИЯ ИСПЫТЫВАЕТ СЕРЬЕЗНЫЕ ТРУДНОСТИ С НАЛИЧНЫМИ

Компания «Паджетт» отчиталась за 1907 год по тратам в размере 1,5 миллиона на строительство новой фабрики, при этом работникам задерживают зарплату.

– И почему же нет денег на зарплату? – спросила я К. Т.

– Дитя, компания никогда не пропускала выплату дивидендов с прибыли, потому что они не платят настоящих денег работникам.

– Отец говорил, что летом будет забастовка, – сказала я.

– А чего они ждут? Сердечек и цветов от Паджеттов?

Того же, чего я сама ждала всю зиму. Неужели я и вправду вообразила, что какое-то письмо осуществит эту фантазию? Глупая Сильви. Чтобы доказать себе, что я не просто романтичная глупая пташка, а все еще агитатор, я вырвала из своего дневника текст приглашения Джорджу Лонагану и нашла его адрес в реестре подписчиков «Рекорд» – это был адрес Объединенных горнорабочих Америки в Денвере. Я свернула письмо вместе с газетой и наклеила сверху этикетку с адресом. Пусть мистер Лонаган приедет в Мунстоун и все исправит. Может быть, тогда дивиденды получат не только Паджетты. А и мой отец. И я. И тогда я поеду в Париж.

– Я иду сейчас на почту, – сказала я К. Т. – Еще что-нибудь нужно? – спросила я с надеждой.

– Чуть не забыла, – воскликнула К. Т. – Пришло на прошлой неделе.

Она порылась в стопке бумаг и протянула длинный конверт: для Сильви Пеллетье на адрес «Мунстоун сити рекорд». Я взяла его с собой на улицу и открыла, дрожа от холода.

20 декабря 2017 года

Дорогая мисс Пеллетье,

я написал вам два веселых письма, отправив их на почтовое отделение Мунстоуна. Вы их получили? Мне от вас не пришло ни строчки. Вероятно, вы очень сердитесь на меня или предпочли какого-то местного юношу, привычного к снегу и льду, в отличие от любителей бурбона и ржаного виски. В Кембридже не очень-то любят парней с Юга, таких, как ваш покорный слуга, и я пишу вам из кабака, где славный муж у стойки разливает щедрые порции янтарного напитка, поощряя мою дипсоманию. Я должен зубрить, но вместо этого пестую свои печали и думаю о том, как здорово было бы обсудить с вами детектив «Собака Баскервилей». Там речь идет про родовое проклятие, и он кое-что мне напоминает. Хочу задать вам вопрос: вы слышали про индейскую порчу, наведенную на долину Алмазной реки? Мне интересно, что вы думаете о таких вещах и вообще о самых разных вещах. И сегодня я пишу вам снова в надежде, что это письмо на адрес газеты до вас дойдет. Мне пришлось проглотить несколько доз лекарства, чтобы успокоить нервы. Была не была.

Я понимаю, что вел себя не по-джентльменски в последнюю нашу встречу. Приношу вам свои извинения и надеюсь, что вы их примете. Тот праздничный вечер знаменовал собой начало моих неприятностей. Проснувшись на следующий день, я повез свою головную боль в депо, где встретил Калеба Грейди с его родителями. Истер призналась, что семья направлялась в округ Уэлд, чтобы начать жизнь в какой-то Утопии для негров. Они не собираются возвращаться. Я пытался отговорить ее, но они уже все решили.

Расстроенный этой новостью, я необдуманно предложил семейству Грейди помочь им обустроиться на новом месте, в Дирфилде. «Я поеду с вами», – сказал я Истер.

Она не прониклась этой идеей. «Этот город только для нас», – ответила она. Взгляд ее был такой твердый, что на мгновенье мне захотелось выйти на пути перед поездом и остановить его. Вместо этого я выписал ей и Грейди чек на пятьсот долларов, а это была почти вся сумма моего содержания на оставшуюся часть 1907 года. Это казалось мне пустячным жестом. Позже Калеб написал мне и сообщил, что на эти деньги Грейди смогут построить дом на новом месте.

Я рассказываю вам об этом не для того, чтобы выставить себя благодетелем. И я не безумец, как думает отец. Он боится, что на меня слишком сильно повлияли труды профессора Дю Бойса. Может, и так. Но, честно говоря, я намеренно разозлил отца. Благодаря вмешательству мачехи отец позволил мне окончить обучение здесь, на «заблуждающемся Севере», как он его называет. Оно уже было оплачено, так что в тот же день он посадил меня на поезд, и не было времени найти вас и все объяснить. Сейчас он в Париже с мачехой. А я пью бурбон в одиночестве и думаю о Сильви и о лете на берегу Алмазной реки. Смею ли я надеяться увидеть вас снова в июне, когда зацветут луга и ветер начнет вздыхать в листве осин?

Думаю, вы на меня злитесь. Иначе почему вы не отвечаете на мои письма? Вот бы вы написали мне, Сильви. Хоть пару строчек. И если сердитесь, так и напишите.

Счастливого Рождества.

Письмо было на трех страницах. Но за ними следовала четвертая. Мокрый стакан оставил на нем кольцо голубых чернил, и предложения растеклись и засохли полосами. Синий косой крест перечеркивал страницу, вероятно отправленную по ошибке. От расплывавшихся предложений кружилась голова. Но я расшифровала все до единого неприличные слова. Из соображений скромности и конфиденциальности я не стану раскрывать, что он написал: что хотел сотворить со мной в своих алкогольных грезах, чего пожелал бы, окажись я рядом с ним в темной комнате.

Глава девятнадцатая

Любой, кто увидел бы меня в этот момент у редакции «Рекорд», сквозь пальто и кожу разглядел бы горевшее во мне нечестивое пламя. И Господь в небесах, и моя матушка наверняка видели меня и проклинали за плотские желания, охватившие меня прямо на улице. Колени мои превратились в желе. Я еле ползла по городу, захваченная непристойными образами, вызванными в моем воображении этим письмом. Его изгнали, и он написал мне из салуна – так он утверждал – другие письма, которые я не получила. Но когда я спросила про них на почте, ничего не нашлось. Даже открытки. Что же случилось с «двумя веселыми письмами»? Но достаточно было и одного письма. Я провела всю зиму, считая его негодяем, а теперь, пожелай он обсудить со мной книги или… – ноги стали снова подкашиваться. Он вернется в июне, и я брошусь к нему в объятия. Неужели? Десять минут назад Паджетты были врагами, но теперь я готова была переметнуться обратно, только бы вновь целоваться у реки.

Я положила все газеты в мешок для почты и отослала, забыв о том, что в одну из них завернуто письмо Джорджу Лонагану. Весь день я была рассеянна. В лавке приобрела мешок угля и припасы, чтобы отправить в Каменоломни родным во искупление своего дезертирства. Сироп от кашля для Кусаки, консервированный горох и персики. Фунт бекона. Когда я расплатилась своим летним серебром, Кобл с подозрением посмотрел на меня.

– Где ты это взяла? – спросил он.

У феи-крестной. Я вежливо улыбнулась и положила ящик с припасами на санки, приложив к ним записку для мамы: «Мне выдали аванс за две недели». Генри забрал ящик, когда мы встретились с ним возле фабрики.

– Бекон! – завопил он так радостно, что тут же забыл про неприятные для него домашние задания в рюкзаке. – А мы с Евой Сетковски отдуваемся за самое большое количество пропусков в школе. По тридцать восемь дней.

Я смотрела, как он поднимается по холму на лыжах, держась за веревку, привязанную сзади к вагонетке. Один раз он упал, но Поттс остановился и подождал его. В тот день мой брат изобрел первый в мире подъемник для лыжников. Он еще известен до сих пор в некоторых частях Колорадо как подъемник Пеллетье. Но в феврале им мало кто пользовался. Пути вскоре снова замело.