Кейт Маннинг – Золочёные горы (страница 37)
Он надел шляпу и, насвистывая, пошел на свою смену в каменоломни. Мама пошла к стоявшей в углу корзине для рыбы и выудила связку с рыбой, выловленной Генри.
– Мы засолим ее в бочке, – сказала она.
Мы сели на улице на ступеньки и потрошили жирную форель: вынимали кишки, наполняли внутренности солью и укладывали их вниз в белую могилку слоями: соль, рыба, опять соль. Всю зиму в хижине будет стоять вонь от ее жарки, просачивающаяся на морозный воздух улицы. Пока мы работали, мама раздувала ноздри от противного рыбного запаха и от нового подозрительного аромата, исходившего от меня, дивясь моей новой прическе и изменениям, проявлявшимся в моем странном акценте.
– Ты молилась каждый день?
– Конечно, – я потупила лживые глаза в землю.
Мать пошла в дом в тот самый момент, когда на дороге Каменоломен появился Оскар Сетковски: он медленно прогуливался в сторону гор.
– Сильвия, ты вернулась, – воскликнул он, посылая воздушный поцелуй.
Я дома всего несколько часов, а меня уже нарядили в передник, выпачканный рыбьей кровью. И Оскар Сетковски насмехался надо мной. Поцелуй богатого юноши превратил меня в сноба. Несмотря на его отъезд без церемоний прощания, я чахла от тоски по нему. Хижина стала невыносима. Как и сами Каменоломни. Я испортилась, как рыба, которую не засолили вовремя. Завтра поеду в Мунстоун и умолю К. Т. Редмонд дать мне прежнюю работу.
Ее привычная ухмылка приветствовала меня, когда я появилась на пороге.
– Пеллетье! Я не была уверена, что ты появишься здесь. Ты же теперь дружишь со знатью.
– Они не настоящая знать. Герцог – всего лишь прозвище.
– Я ведь тебе это говорила. Принесла мне что-нибудь? Слух? Скандал?
– Я работала секретарем, – ответила я. – А не шпионила.
– Но подслушивала все равно. – Она усмехнулась. – Кто бы удержался? – Она постучала пальцами по столу. – Итак?
Нарушив свое обязательство хранить секреты Паджеттов, я вынула из рюкзака блокнот: первое свидетельство моей злости.
– Ты все записала! – заквохтала К. Т. – Благослови тебя Господь, дитя.
Я перебирала страницы, обдумывая, что могу ей выдать и обменять на работу. Наткнулась на письмо к миссис Рэндольф Шерри.
– Компания Паджеттов ожидает большого контракта, – сказала я. – На сотню тысяч долларов, для монумента в Вашингтоне.
Она присвистнула.
– Святые угодники. Что за монумент?
– Солдатам Конфедерации, – ответила я.
Она недоверчиво отшатнулась.
– Монумент вероломным предателям, это ты хочешь сказать?
– И их верным рабам.
– Верным рабам? Разрази меня гром, если хоть один такой найдется. Камня на сто тысяч долларов, говоришь? Что ж, эта история мне по вкусу.
Итак, для меня еще не все пропало.
Она предложила два доллара в неделю, и я согласилась с благодарностью. Я жаждала и денег, и работы, хотела вновь стать печатным дьяволом.
К. Т. уставилась куда-то вдаль и качала головой.
– Верные рабы. Господи! Ну и дерьмо.
Она принялась печатать, произнося вслух: «Уважаемая миссис Рэндольф Шерри. Буду весьма признательна, если позволите расспросить вас о ваших планах…» Несколько дней она повсюду напевала саркастично старую песенку: «О, я хотел бы очутиться в стране хлопка, где не забыты прежние времена. Отвернись, отвернись, отвернись, Диксиленд…»[93]
Может, в Дикси кто-то и хотел отвернуться, но только не мисс Редмонд.
– Никогда, – сказала она.
Я решила стать такой, как она. Ведь я с треском провалила роль бабочки.
Воздух становился прохладнее с приближением осени. Осины сменили цвет, на горных склонах появились яркие желтые кляксы. Листва шелестела на ветру, напоминая звук шумящей воды. От резких порывов они трепетали и разлетались яркими брызгами: золотой дождь листьев струился в прозрачном воздухе. Я ездила на новой вагонетке вниз в город каждое прохладное утро вместе с братом и еще несколькими школьниками. Мы садились в задней части вагона с камнем, опираясь головами на блоки мрамора, вытащенного нашими отцами из горы. Моей обязанностью было присматривать за малышами и следить, чтобы они не свалились. Генри любил стоять рядом со сцепщиком Томом Поттсом и смотреть на провода над головой. Машинист Хили разрешал ему погудеть в свисток на пике Шпилька. Утром 30 сентября мы сели на поезд пораньше. Нам просто повезло, что не поехали на следующем. К. Т. попросила меня описать трагедию для «Рекорд».
ФАТАЛЬНОЕ КРУШЕНИЕ ВАГОНЕТКИ
В Каменоломнях миссис Тонко захлопнула дверь у меня перед носом. Трудно было винить ее за это. Я поговорила с мистером Маккэном, перепуганным рабочим с колеи, и с беднягой Рашем Литлом, чей отец погиб. У Атансио Негретте не было родных в городке. Я скопировала записи из блокнота и печатала, заливаясь слезами. Кто мог остаться равнодушным к такому событию! После этого я сходила к месту происшествия и перекрестилась в память о погибших.
Как-то днем в начале октября я опоздала на последний поезд, и мне пришлось карабкаться в гору пешком. На дальнем пике горы Соприс уже лежала белая шапка снега. В любой день буря могла похоронить дорогу, по которой я шагала в своих тесных ботиночках. На пике Шпилька я остановилась передохнуть и посмотрела вниз на город. Башни «Лосиного рога» высились над скелетами деревьев. Из труб не валил дым. Алмазная река блестела серебристой нитью, огибая лужайку на склоне и плоский камень, на котором Джаспер Паджетт целовал меня под летней луной. Созерцание этих пейзажей причиняло мне боль. Меня сгубили ананасы и электричество, шампанское в высоких бокалах и хмельное беспамятство у реки. Поэтому приготовьте свой ум к действию. Храните самообладание, полностью надейтесь на благодать, которая будет вам дана, когда явится Иисус Христос (1 Петр. 1: 13). Этот библейский совет был бесполезен. Я потеряла сон из-за смятения в мыслях и терзавшего меня жара. Ни письма, ни весточки, ни следов на пятнистых склонах гор на всем бесконечном их протяжении. Джаспер Паджетт даже не попрощался. В своем блокноте я писала ему письма, которые так и не отправила. Не стану одной из жалких брошенок. Мне казалось бессмысленным писать юноше-студенту из далекого мифического университета, недосягаемого, как сказочная страна, где бежали винные реки, а на ужин с неба падали прямо в пирог жаренные в масле жаворонки.
Хвойные деревья скрипели на холодном ветру. Мраморная пыль кружилась, как дервиши, в одном водовороте с бурыми листьями. Внутренности мои ныли от тоски, не по жаренным в масле жаворонкам и богатству, но по имени, которое я не произносила вслух.
– Принесла молоко? – спросила мама, когда я появилась в дверях.
– Прости, мама, я забыла.
– Ты забываешь обо всем, – сказала она. – Что с тобой происходит?
– Ничего, просто устала после работы.
– Работа, – она фыркнула, давая понять, что то, чем я занималась целый день в газете, вряд ли считается работой. Вот она кипятила одежду и развешивала на ветру, складывала камни стопками снаружи вдоль стен хижины, на всю высоту своего роста, чтобы утеплить ее к зиме. Таскала уголь и воду с силой, достойной быка. Она брила отцу подбородок, стригла ему волосы, готовила бобы и чинила штаны. Гонялась за Кусакой, когда тот пытался убежать за Генри в школу. Весь день малыш сражался с ней за свободу. Как и я. Под ее глазами залегли темные полумесяцы. Волосы непокорно курчавились от пара, поднимавшегося от кастрюль. Воздух был густо пропитан запахом капусты и холодом, предвещавшим снег.
– Отдохни, мама.
– Мы отдохнем после смерти. – Она направила на меня спицы для штопки. – Праздные руки – орудие дьявола.
Мои руки не оставались праздными, но дьявол вскоре нашел другие способы добраться до меня. Я покончила с домашними делами в Каменоломнях и села на вагонетку, чтобы ехать в газету, где занималась печатью и отправкой газет на почту. И я держала ухо востро, как советовала К. Т. Шла я обычным маршрутом доставки газеты, боролась с октябрьским ветром и приветствовала клиентов:
– Добрый день, миссис Викс. Вот ваша газета, мистер Кобл. Доброе утро, полковник. – Я радостно протягивала всем газеты, не подозревая, что на одной из страниц напечатана история, которая раздует пламя. Пламя, которое разожгла я сама.