Кейт Куинн – Код Розы (страница 76)

На дворе канун Нового года, и Озла сочиняла для ББ острую сатиру на рождественское ревю театрального кружка Блетчли-Парка, когда квартирная хозяйка позвала ее к телефону. К удивлению Озлы, звонил приятель Филиппа Дэвид Милфорд-Хейвен.

– Я в курсе, что Филипп поехал провести Рождество в Виндзоре после пантомимы. Об этом даже в газетах писали, – сказала Озла в трубку.

– Ну да, только газеты не в курсе, что они с принцессой Елизаветой поладили лучше некуда. Шарады в семейном кругу после обеда на другой день, танцы под граммофон…

– И что с того? Филипп и Лилибет уже сто лет как переписываются. Подумаешь, шарады. В такое играешь с малышкой-сестрой.

– Не такой уж малышкой, в апреле ей стукнет восемнадцать. Серьезная, намерена служить в Женском вспомогательном территориальном корпусе, голубые глаза, прелестные ножки. На них, кстати, Филипп нагляделся от души, пока она носилась по сцене в трико.

– Прямо вижу, как у тебя слюнки текут, – поморщилась Озла.

– Я серьезно, Оз. Все Рождество наша принцесса таращилась на Филиппа, как будто он сошедший с небес Господь Бог, а он, между прочим, тоже глаз не отводил. Не сегодня-завтра поползут сплетни; вот я и подумал, что ты предпочла бы услышать об этом от меня.

– Так ты звонишь по доброте душевной? Как мило с твоей стороны.

– Как насчет коктейля в «Четырех сотнях»? Только ты да я…

Озла бросила трубку и постояла в коридоре, глядя на собственные ноги – довольно плотные, они бы неважно смотрелись в трико.

Принцесса Елизавета. Будущая королева Англии. И Филипп? Он называет ее кузиной Лилибет. И считает ребенком.

– Озла! – донесся из-за калитки голос Бетт. – Автобус пришел!

– Иду!

На работе она весь день отгоняла от себя мысли о принцессах с большими голубыми глазами.

Глава 55

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ЯНВАРЬ 1944 ГОДА

Знаете, что хуже всего в полной засекреченности БП?

Опасение, что вы выболтаете ценные сведения, одурманенные наркозом у дантиста? Или, может, неприятное чувство, когда снова и снова приходится лгать друзьям? Нет. Согласно неофициальному опросу, проведенному ББ, хуже всего – когда приходится прикусить язык, потому что кузина Бетти в очередной раз шипит поверх рождественского гуся: «По крайней мере, мой муж/брат/отец носит военную форму, не то что твой!»

Бетт сидела в кабинке для прослушивания, надев наушники и опустив подбородок на сложенные руки. Сегодня она не рассчитывала увидеться с Гарри, это был день рождения Кристофера, дома у Гарри ожидались гости – сверстники мальчика, и Бетт получила ключ от музыкального магазина Скопелли в личное пользование. Сейчас в ее уши лились параллельные линии баховской мелодии, четкие, пульсирующие, и под опущенными ресницами Бетт увидела тот новый шифр. Шифр, над которым Дилли трудился перед смертью.

Бог знает, что за донесения передавали Советы посредством своей захваченной «Энигмы» и с какой целью. Скорее всего, это были пробные сообщения, но Бетт интересовали не они, а сам шифр. Похоже, его создали с помощью трехроторной немецкой армейской «Энигмы», но чем-то он отличался от других. Дилли был прав, когда говорил о закручивающейся внутрь спирали: шифр будто сопротивлялся, когда его пытались расклинить.

– Зачем тратить на это время? – спросила ее Пегги в одну сравнительно свободную ночную смену вскоре после Нового года. – У нас тут сколько угодно свежих нераскрытых сообщений, если ты вдруг заскучала от безделья.

В отделе Нокса всегда стояла корзинка с сообщениями, которые пока не удалось взломать. Ими занимались, когда не было других дел, но теперь времени на это почти никогда не оставалось, поскольку готовилась высадка союзников во Франции.

– Нет, серьезно, зачем нам тратить время на старые бумаги Дилли? – с недоумением повторила Пегги.

– Затем, что это была его последняя работа.

С тех пор как Бетт привезла эти бумаги из Коурнс-Вуд, она возвращалась к ним, как только удавалось выкроить свободную минуту. Она терпеливо перебирала все приемы, которые только знала, – пока что безрезультатно, но это не погружало ее в неизбывную тоску и отчаяние, которые пережил Гарри во время неудач с кодом немецких подлодок. Сейчас в отделе эти отложенные донесения не считались слишком важными. Оттого что Бетт не удавалось взломать этот шифр, никто не погибал в ледяных водах Атлантики. Просто головоломка, одна из многих. В последнее время ей снилось, как роза распускается строчками из «Энигмы», которые потом сами закрываются, словно цветок, сворачивающийся в бутон.

Она переворачивала пластинку, когда дверь магазина с треском распахнулась и ворвался Гарри – лицо темнее тучи, руки сжаты в кулаки. Бетт сняла наушники.

– Что-то с Кристофером? Его день рожденья…

Гарри так хлопнул дверью, что рама затряслась.

– Мое приглашение на праздник было отозвано.

– Что?

– Кристофер попросил меня не присутствовать. Сказал, что друзья станут его дразнить, потому что только у него отец не носит военную форму.

«Вот маленький паршивец!» – подумала Бетт, но сдержалась и не произнесла это вслух. Она надеялась, что Шейла отшлепала сына за такое.

– Шейла ему сказала пару теплых, – добавил Гарри, будто читая ее мысли.

– И правильно, – кивнула Бетт. – А тебе все равно надо было остаться.

– Это ведь его день рожденья. – Гарри нервно ходил из угла в угол. – Он не закатил истерику, не старался быть жестоким. Но мальчики в этом возрасте… Те, с которыми он ходит в школу… Они играют в войну и хвастаются, чей отец убил больше фрицев. Кристофер уже и без того «черномазый» и «калека», – он будто выплюнул эти слова, произнеся их с безжалостной четкостью, – а значит, любой задира, который решил поразвлечься, не отказывает себе в удовольствии. И даже своим отцом Кристофер не может гордиться.

– Нет, может, – возразила Бетт.

– Он понятия не имеет, чем я занимаюсь.

– Шейла тоже не в курсе, но сознает ведь, что это важно.

– Кристоферу всего шесть. Он знает одно: другие мальчики его мучают, потому что его отец трус. А я не могу его защитить. И когда он спрашивает, почему я не воюю, мне нечего ему ответить. – Гарри упал на стул рядом с Бетт. Его лицо было мрачным. – На вас, женщин из БП, никто не смотрит косо, потому что вы не в форме. Вас не останавливают на улице незнакомцы, чтобы спросить, как вам не стыдно показываться людям на глаза, когда другие здоровые парни гибнут каждый день. Мужчины не толкают вас на улице, не говорят: «Тебе не место в этой стране, ты даже сражаться за нее не захотел».

– Мне позволяют служить в БП лишь потому, что идет война, – напомнила ему Бетт. – И при этом мне не платят столько же, сколько тебе, Гарри. Так что не надо говорить, что мне легко.

– Я и не говорю, – огрызнулся он.

Она выдержала его яростный взгляд, и он потянулся к ней через стол, накрыл ее руку своей большой ладонью:

– Прости. Мне не следовало так ныть.

Бетт всмотрелась в его лицо.

– Дело ведь не только в Кристофере, правда?

Гарри опустил глаза на их соединенные руки, раскрывая веером ее пальцы.

– Знай я, что из-за работы в Блетчли-Парке никогда не смогу воевать, – что никому из нас, парней из БП, никогда не позволят записаться на военную службу, ведь есть риск, что мы попадем в плен, – не уверен, что я бы тогда согласился. И не я один так думаю.

– Ты жалеешь, что не пошел в пилоты и не погиб где-то над Кентом в тридцать девятом? – недоверчиво спросила Бетт. – Или что не был пулеметчиком и не попал в плен при Дюнкерке? Считаешь, тогда твой мозг принес бы больше пользы?

– Тот факт, что я умный, не должен ограждать меня от опасности. Я не говорю, что они не правы, не позволяя мне записаться в армию. Понятно, что секретность Парка важнее. Но жаль, что мне не представился случай сделать больше, чем я сделал.

– Хочешь сказать, что ты никак не повлиял на эту войну? Да подсчитай, сколько кораблей пересекли океан благодаря твоей работе с кодом подлодок. – Бетт помолчала. – Под огонь пулеметов можно бросить любого, но очень немногие способны взламывать шифры высшего уровня. На этой войне твой череп должен оставаться целым. И если другим суждено взлетать на воздух, то пусть уж они, а не ты.

– Неужели ты хочешь сказать, что мы лучше тех ребят, которые взлетают на воздух?

– Конечно, лучше. Лучше, чем многие из них. Ты. Мы. Это для Бога наши души не ценнее прочих, а для Британии наши мозги куда дороже.

Какое-то время Гарри смотрел на нее молча.

– Видит бог, я тебя люблю, Бетт, – сказал он наконец. – Но вот симпатизировать тебе иногда очень трудно.

– Что? – Она дернулась, как от пощечины.

– Наши с тобой мозги работают определенным образом, и потому мы приносим пользу. И – да, мы спасаем жизни. Но мне кажется, это какая-то чудовищная гордыня – смотреть свысока на спасенные нами жизни, потому что у тех людей мозги работают не так, как наши.

– Осознавать цену себе – это вовсе не гордыня, Гарри. А считать, что сражаться на поле боя – благороднее и эффективнее, чем расшифровывать планы противника, – ну это, я скажу тебе, просто глупо. Пусть мы и воюем карандашом на бумаге, но все равно воюем.

– Я знаю. Я понимаю, что эта борьба тоже чего-то стоит. Но она высосала из меня все. Я уже начал думать, что вот-вот попаду в камеру с войлочными стенами, а моему сыну эта война нацепила на спину мишень, и будь я проклят, если стану прикидываться, будто ни о чем не жалею. – Он отодвинулся от нее, встал и снова начал беспокойно вышагивать по комнате.