Кейт Клейборн – Любовь с чистого листа (страница 13)

— Эй, ты вернулась!

Я сейчас настолько злая и расстроенная, что ни частички благодарности, или облегчения, или надежды не чувствую от того, что Сибби здесь и встречает меня, будто каждый день только и ждет моего прихода домой. Она сидит за двухместным столиком на кухне, перед коробкой лапши навынос, и вся эта картина меня только раздражает. Мало того что волосы у Сибби сухие, они еще и отлично уложенные. Стрелочки на глазах выглядят идеально, а вот половина моей туши наверняка уже растеклась по лицу. И это я еще ни слова не сказала о ее ровной коже. Да и лапша из моего любимого ресторанчика.

— Мне надо принять душ. — Она поражается моему тону. В последние пару месяцев я как только с Сибби не разговаривала: просьбами, вежливо, наверное, даже отчаянно. Но зло и резко — никогда.

— Да, конечно, — отвечает она, взмахнув пластиковыми палочками для еды. Вообще-то это мои пластиковые палочки, и пусть домогательства в метро с этим не сравнятся, но хотелось бы мне иметь при себе жвачку.

— Тебе двадцати минут хватит? Я иду к Элайдже, но сначала хотела кое-что обсудить с тобой.

Мне хочется сделать самый глубокий в мире демонстративный вздох. Что бы она ни сказала, этот день уже ничто не исправит; я слышу, как душ зовет меня, но лучше сначала покончить с этим. Зато потом я смогу одновременно поплакать и о дурацкой ссоре с Ридом, и об этом разговоре. Выкуси, Рид! И кто теперь рациональный? Снимаю сумку и небрежно кидаю на пол, на что в ответ получаю очередной изумленный взгляд. Я, конечно, не чистюля, но с самого начала нашей совместной жизни я старалась этого не показывать, скрывала от Сибби все признаки неряшливости. Ей всегда нравился порядок, а я — эм — подстраивалась.

— Просто расскажи сейчас. Уверена, много времени это не займет. — С тобой теперь ничего не занимает много времени. Во мне сейчас столько пассивной агрессии, что можно на видео записать и отправить маме. Она бы мной гордилась.

— Ладно, — растягивает Сибби. — Ну, я знаю, что говорила про конец лета. — Она замолкает.

Я испускаю тихий, неуловимый вздох.

— В этом же здании сдается другая квартира, и, Мэг, она намного лучше. На кухне такое классное окно, и…

— Это мои палочки для еды, — вырывается из меня. Она недоуменно моргает. — Не важно. Забирай. Мне все равно.

— Брось, Мэг, — произносит она заботливо. Какой смысл в этой заботе сейчас, когда за последние месяцы она нанесла мне тысячу мелких ран своими словами? Я массирую пальцем висок, потираю все еще мокрый лоб, болезненно задевая прыщики. Плечи, спина и ноги ноют от усталости. Правда в том, что мы обе знаем: я не стану с ней ругаться. Особенно из-за переезда. Если хочет уйти, пусть уходит. Иначе только хуже будет, я знаю — родители с самого моего рождения держались за свой брак, говоря, что «надо быть вместе ради ребенка».

— Слушай, у меня был сложный день. — Я наклоняюсь, поднимаю с пола сумку, стараясь не подавать вида, будто все, о чем я думаю — это сейчас же отправиться в душ и нареветься вволю. — Если не в конце лета, то?..

Она опускает взгляд на лапшу. Вот и тяжелый разговор. Мои и так напряженные плечи напрягаются еще сильнее.

— Можно будет заехать уже в конце июня.

— Это… скоро. — Слишком скоро, чтобы я успела найти соседку. Да и в любом случае я надеялась, что она не понадобится мне сразу же после переезда Сибби.

Я бы получила работу в «Счастье сбывается».

Во мне поднимается очередная волна гнева, непреодолимо хочется уйти отсюда, подавить этот гнев.

— Я думала позвонить папе, — говорит Сибби, — чтобы отдать тебе деньги за квартиру до конца лета, несмотря на то что съезжаю раньше, чем говорила.

Теперь это я недоуменно моргаю. Сибби перестала брать деньги у отца примерно четыре года назад, когда он приехал в Нью-Йорк на конференцию. Они сходили в ресторан и на какой-то мюзикл, который Сибби уже три раза смотрела. Потом они сидели в баре отеля, и мистер Мичелуччи сказал Сибби, что не хочет и никогда не захочет видеть ее на сцене. «Ты не как эти девушки, Сибил, — сказал он ей. — У тебя же ни голоса, ни внешности, ни фигуры. В твоем возрасте пора уже быть серьезнее».

Позже, дома, она не могла перестать плакать, давясь на каждом сказанном им слове, и в тот момент мое сердце разбилось. Как лучшие друзья, мы любили и ценили все похожести и совпадения между нами, но я бы ни за что не пожелала ей разрушенных отношений с одним из родителей, как у меня в семье, — особенно с папой. Они всегда были очень близки, он всегда ее поддерживал.

Так что я знаю, как сложно ей будет просить его об этом.

— Не звони ему, — говорю я. Я растеряна и злюсь на Сибби. Но, с другой стороны, все еще люблю ее. Все еще желаю ей счастья. И раз она готова на такой шаг, значит, переезд сделает ее счастливой. — У меня есть деньги.

— Неужели? — ритмично пропевает она. Пошел ее папа в мой кокон из жвачки к тем придуркам. Он так ошибся. У нее есть все: и голос, и внешность, и тело, что бы это ни значило. Дело лишь в том, что у многих в этом городе есть все то же самое.

— Да, да, — я… почти пищу. — Я справлюсь.

Я уже вспоминаю, сколько у меня на счете в банке (счете для малого бизнеса, прошу заметить), какие есть сбережения, сколько проектов у меня намечается на следующие несколько недель и когда снова надо будет оплачивать налоги. Просто дико, как пощечина бесит мысль о том, насколько же кстати было бы сейчас иметь под рукой биржевого аналитика, который рассчитает все это в уме. Красавчик-калькулятор, который всегда с собой.

— Можем позже все обсудить? Мне очень надо в душ.

— Конечно. — Она берет телефон, лежавший сбоку от коробки с лапшой, смотрит на время.

— А почему у тебя был такой тяжелый день?

Я смериваю ее долгим взглядом. Что я успею объяснить за пару минут до ее ухода? Есть ли вообще в этом смысл, учитывая, как редко мы стали общаться? Болезненно вспоминаю о Риде и его коротких, четко по делу вопросах. В которых он выражает мнение, о котором никто не спрашивал. Не спрашивал, но все же.

Вопросы — это не так уж плохо.

Я не отвечаю ей. Только пожимаю плечами и указываю на свое мокрое, помятое лицо, на забрызганную одежду, желаю ей хорошего вечера с Элайджей. Ухожу в свою комнату и закрываю дверь.

Перед тем как раздеться, я достаю телефон из сумки и, держа его в руке, несколько минут осматриваю комнату. Неделями я видела здесь только бардак на рабочем столе, следы работы, которую я делала и переделывала, пытаясь справиться с проектом «Счастье сбывается». Конечно, в целом комната маленькая и немного неприбранная, но обустроена уютно и заботливо. Идеальное стеганое одеяло с пухлыми голубыми квадратами. Большие белые подушки с серыми вензелями, которые я придумала, — этакое потворство вышедшей в «Таймс» статье. Яркий розовый шарф на прикроватной лампе. Статуэтка из розового золота, которую Сесилия подарила мне на позапрошлое Рождество: отдыхающая птичка, ее округлое тельце в руке охлаждает и успокаивает. Моя картина: очертания зданий Манхэттена, где сами здания я сделала из надписей крошечным старым латинским шрифтом — обрывки услышанных разговоров в метро, разделенные только точками.

Я не хочу переезжать отсюда сейчас. Не хочу очередных потрясений.

Но мне нужны деньги — и как можно скорее, — чтобы остаться здесь. Поскольку я больше не буду гулять с Ридом, будет достаточно времени на работу.

В голове слышится фраза, сказанная Риду: «Мне легко найти заказы, я востребована».

Я включаю телефон, пролистываю список контактов.

— Сесилия, — говорю я, когда она берет трубку. — У тебя остался номер женщины, о которой ты говорила?

Глава 6

Не хочу преувеличивать, но… это чертова кинозвезда!

То есть не Мерил Стрип, конечно. Но в одном фильме она точно снялась, и я его смотрела. Фильм назывался «Палатка принцессы», и мы с Сибби не только ходили на него в кино, когда нам было по 14, но еще и смотрели его больше чем на половине наших ночевок.

«Палатка принцессы» совершенно объективно не хорошее кино, особенно с репликами вроде: «Не платье делает тебя принцессой… а твое сердце» и «Пусть моя палатка крошечная, но этот огромный замок — тюрьма». Годами после наших ночевок мы с Сибби обменивались этими фразами по поводу и без и безудержно хохотали.

Даже подшучивая над фильмом, мы его любили: это история о пропавшей принцессе, которая считает себя сиротой и которой надоело постоянно переходить из одной приемной семьи в другую. Сильная и находчивая девушка стала жить одна на опушке леса. В школе ее тайну не знает никто, даже красавчик, с которым она ходит на английскую литературу, который пишет странные стихи — настоящий подвиг, что тут говорить, — и всегда берет с собой лишний сэндвич, чтобы ее угостить. Мы с Сибби настолько прониклись историей, что сожгли бы кинотеатр дотла, если бы у принцессы Фредди (само собой, ее полное имя Фредерика) не было хеппи-энда (с диадемой, замком, палатками на газоне и парнем-поэтом с запасом сэндвичей). Так что им повезло, что все хорошо закончилось.

Повезло и юной знаменитости, благодаря которой «принцесса Фредди» стала именем нарицательным, ведь в пятницу днем я стою на пороге их с мужем-актером, а теперь и режиссером, новенького особняка в Ред-Хуке рядом с домами, похожими на крутые таунхаусы тем, что соединены друг с другом, но не похожи на них своей брутальной современностью: у одних фасад отделан деревом, дочерна выгоревшим на солнце, у других покрытие напоминает матовую изнанку фольги, у третьих, включая дом актрисы, это сталь с налетом рыжей ржавчины. И во всех домах на втором и третьем этажах высокие окна, такие, которые любой дизайнер интерьеров запретит завешивать шторами. Мне такие дома не нравятся, но я достаточно прожила в Нью-Йорке, чтобы понимать: эта домина обошлась им по меньшей мере в два миллиона долларов или больше, в зависимости от того, что внутри.