Кейт Клейборн – Любовь с чистого листа (страница 12)

Ко всему прочему тротуары постепенно заполняются народом. Стоять в сторонке, никому не мешая, становится уже не так просто. И так зажатый Рид становится даже более зажатым; он взвинченный и напряженный — «Я ненавижу Нью-Йорк», — и я тоже начинаю нервничать. Замечаю знаки не из списка, думаю, надо ли останавливаться, а затем с трудом могу сосредоточиться на нашем маршруте. Пока мы гуляли, небо еще больше посерело, оно стало, как серые дома, нависающие со всех сторон, и разглядеть знаки стало значительно труднее. На углу 6-й и 36-й авеню есть вывеска, на которую я наткнулась в чьем-то блоге, но, подойдя ближе, я ужаснулась: там, где ее видно, она вся выцвела, а строительные леса вокруг мешают смотреть. Шум невыносимый: грохот, скрежет металла — унизительно. Нам с Ридом приходится кричать друг другу, обсуждая, под каким углом вывеску видно лучше. Один раз мы в полнейшем непонимании развернулись и направились в противоположные друг от друга стороны. Мне пришлось потянуть его за рукав, чтобы провести за собой по огражденному тоннелем тротуару, поближе к вывеске. Мы идем, и шум усиливается, даже кости вибрируют, а воздух внутри нагрелся от проходящих мимо людей. Мы выходим, я оборачиваюсь на Рида и вижу, как сильно стиснуты его челюсти. Наверное, он прошел так весь тоннель.

— Просто попробуем ее рассмотреть, — говорю я, открывая камеру на телефоне.

— Ее не рассмотреть. Максимум две буквы.

Он прав, но я не хочу сдаваться. Начинаю осматриваться, будто в надежде найти новую дорогу — какую-нибудь высоченную лестницу, по которой можно забраться к этой вывеске. Важно, что у нее темно-красный фон; буква W как бы отбрасывает тень, чего я не видела ни на одной другой вывеске. Я уверена: это какой-то шифр.

— А что, если…

И тут пошел дождь.

Не тот, что начинается постепенно. Этот дождь обрушился большими каплями и промочил нас до нитки. Разгоняющий толпы дождь: все, кроме нас с Ридом, рванулись искать себе укрытие, большинство попрятались в тоннеле над тротуаром, из которого Рид с таким облегчением выбрался. Плюсом моей огромной мешковатой сумки является то, что я могу надеть ее себе на голову. Но тут Рид достает из своего достаточно вместительного портфеля зонт, и я чувствую себя полной идиоткой. Пусть он и знает слово «придурок», сам им точно не является, потому что раскрывает зонт надо мной вместо себя и указывает на голубой козырек, под которым невысокая женщина обеспокоенно пытается втащить в магазин стенд со свертками ткани. Мы бежим, шлепая по мокрому бетону, одежда пачкается брызгами проезжающих машин, Рид на полшага позади меня. Мне кажется, я чувствую, как его рука висит в воздухе над моей спиной.

Не касается. Лишь висит над ней.

Наконец добравшись до укрытия, мы можем оценить урон. Колготки на мне промокли до колена, платье прилипло к бедрам. Его костюм потемнел от воды, волосы стали медно-каштановыми. Я смотрю на него с улыбкой солидарности. Смешно, да? Смешно, как все обернулось?

— У тебя что, нет зонта? — спрашивает он, и это… не смешно.

Он сердится.

Я смотрю на него долгую секунду, осуждая этот его тон и высокомерный взгляд на меня. Вспоминаю о своей шуршащей и полной хлама сумке.

В поезде я захотела достать баночку драже, а нашла носок, низкий такой, какие под кроссовками носят. Ужасно, конечно, что у меня с собой нет зонта, но то, что он указывает мне на это, не менее ужасно.

— Дождь не предвиделся, — отвечаю я.

Рид что-то проворчал у меня за спиной.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, сорок процентов.

Продолжаю смотреть. На завитке волос у его виска повисла капелька воды.

— Сорок процентов вероятности дождя, — поясняет он. — По прогнозу в приложении на телефоне.

— Но сорок — это не сто, правильно?

Капелька дождя падает на борт его пиджака. Мой ответ совершенно сбивает его с толку, Рид снова стискивает челюсти. Мы синхронно оборачиваемся и смотрим на дорогу, дождь льет с невероятной силой. Между нами прослойка воздуха, будто бы искрящаяся странной энергией.

— Твой новый проект, — наконец произносит он, стараясь перекричать звонки и стук дождя о навес над нами. — Ты откажешься от своих клиентов ради него?

Порыв ветра обрушивает дождь на нас, и я отступаю, наблюдая, как асфальт намокает вокруг носочков моих ног. Я злюсь и не хочу ни с кем говорить: прогулка пошла не по плану, затем еще эта ситуация с зонтом, и я все еще чувствую, где он меня коснулся.

Но в ответ лишь пожимаю плечами, играя наивность, хотя настроение у меня совершенно не игривое.

— Наверное, нет. Мне нравится создавать что-то своими руками. Но я-то всего одна. С этим проектом можно перестать волноваться о завтрашнем дне, он открывает много возможностей. Я точно смогу брать меньше клиентов.

— Ты сейчас занимаешься только фрилансом?

Я перевожу на него взгляд, он смотрит прямо перед собой, на дорогу.

— Д-да-а, — протягиваю я, подозрительно. Не знаю, долго ли мне еще удастся изображать перед ним наивность.

— Что, если месяц не удался?

Сжимаю губы. С одной стороны, не хочется быть надутой идиоткой, а с другой, Рид и сам надутый идиот, раз задал такой вопрос.

— Мне легко найти заказы, я востребована.

Он кивает:

— Но если бы выпали трудные времена, — говорит Рид. — У тебя оформленное ООО или что-то вроде? Как ты выплачиваешь себе зарплату?

Боже мой. Если есть в этом мире что-то хуже менсплейнинга, это оно. Он не просто объясняет что-то, он устроил целый допрос. До этого, на Променаде он задавал вопросы прямо, слишком резко. И все равно они звучали не так. Сейчас Рид задает вопросы слегка порицательно и далеко не слегка поучающе.

— Разве ты не говорил, что работаешь консультантом по бизнесу?

— Говорил, — отвечает он мрачно, затем затихает. Наступает долгое молчание, дождь перешел в монотонный, но сильный ливень. Рид кряхтит и снова спрашивает:

— А откуда у тебя медицинская страховка?

— Ой, смотри, — обрываю его я, кивая на ту сторону улицы. Голос у меня все еще радостный, а вот на душе кошки скребут. — Там магазин носов для любопытных варвар. А прямо рядом с ним бутик для тех, чье мнение никто не спрашивал.

Я не смотрю на него, но знаю… знаю, что он делает. Тоже смотрит на ту сторону улицы. Понимает, что таких вывесок там нет, но все равно смотрит.

— Я лишь имел в виду, что медицинские услуги стоят целое состояние, и многие люди творческих профессий…

— Рид. — Я поворачиваюсь к нему, скрестив руки на груди, справа на меня — на одежду, лицо, волосы — тут же обрушивается косой дождь.

Никогда не понимала выражение «капать на мозги». Теперь мои мозги оказались под водопадом.

Я делаю глубокий вдох, жду, когда он на меня посмотрит. Чувствую себя как оголенный провод.

— Давай кое-что проясним. Я не испытываю к тебе жалость, так что и к себе жалости не прошу. Я не маньячная пикси-мечтательница, чью жизнь надо организовать. Я хороша в том, что делаю. У меня довольно успешное дело в одном из самых конкурентных городов мира, и оно только растет. И я просто подумала, как здорово, если у меня будет… — Я замолкаю в ужасе, все лицо горит. Я хотела сказать «друг». Господи, что же я делаю? Зачем все это ему рассказываю?

— Что будет? — спрашивает он.

— С кем погулять, — вяло заканчиваю я. — Как я уже говорила.

— Тебе есть с кем погулять.

— Я не… — Боже мой. Как же обескураживает… наше общение. То, как он давит на меня с каждым своим вопросом, как заставляет меня произносить те вещи, которые не надо произносить. Как не дает просто хорошо проводить время.

— Я не то имела в виду, — говорю я.

Вокруг нас все затихло, дождь внезапно успокоился и теперь превратился в мелкую морось. Только с навеса шлепаются крупные капли, и за две секунды улица вновь наполняется людьми, вышедшими из своих укрытий на время ливня. Рид наблюдает за ними с напряженным, печальным, но таким красивым видом, и даже разочаровавшись в этой встрече, я все еще чувствую что-то — эмпатию, нашу связь.

Само собой, никакой связи нет. Я выхожу из-под навеса. Большая капля срывается с навеса и бьет меня по лбу, прямо по прыщикам. Нет зонта — нет достоинства. Что за дурацкий день.

— Мэг, — зовет он мягко. На секунду мне кажется, что у него… просящий взгляд? Но он снова замолкает. Ему нечего больше сказать. Вся эта ситуация со мной с самого начала была для него болезненной.

Он предлагает мне зонт, но я отмахиваюсь.

— Это была ошибка, — говорю я, и теперь он не кашляет, услышав это слово. То самое слово. Только смотрит на меня, держа в руке этот идиотский сорокапроцентовероятностный зонт, толку от которого теперь, как и от нашей прогулки.

Я разворачиваюсь и ухожу, спиной чувствуя, как оставляю дорожку из букв того самого ужасного слова.

Возвращаюсь домой вся вымокшая, с всклокоченными волосами, злая как собака. По сути, я выгляжу, как бездомная кошка, если к бездомным кошкам пристают в метро по два раза на дню — первый мужчина настаивал, чтобы заняла его место, а когда я наконец сказала, что лучше постою, он обозвал меня «неблагодарной сучкой». Второй мужик, его друг, сказал, что любит «девчонок» с характером и вызывающе, омерзительно уставился на мой пах. Выходя, я незаметно прилепила жвачку к лямке его рюкзака, но раз она не может растянуться и заключить его и его придурка-дружка в большой, безвоздушный пожеванный кокон моей феминистской ярости, радоваться нечему.