Кейт Гренвилл – Лейтенант (страница 38)

Водная гладь казалась неподвижной, и все же небольшие волны накатывали на берег и вновь отступали, оставляя на песке темную кружевную кайму. Стоило одной отодвинуться, как вздымалась новая, разбиваясь о первую с тихим всплеском и шелестом. Шумели не сами волны: то был звук смятения, вызванного одновременным движением туда и обратно.

Взглянув вдаль, на бухту, на скользящие по ней крапинки лунного света, можно было подумать, что она неподвижна, как вода в стакане. И все же здесь, у самого края, она все колыхалась вверх-вниз, туда и обратно, не зная покоя.

Теперь она предстала Руку такой, какой он ее никогда прежде не видел: единая масса воды, что обволакивает весь земной шар, без труда огибая незначительные препятствия континентов. Суша, и уж тем более живущие на ней люди, этому огромному дышащему существу были безразличны.

Карты делили его на части, приписывая им разные имена. Имена не просто бесполезные, но ложные. Все являло собой единое целое, каждая капля, отдельная и вместе с тем неотделимая от подобных ей капель, вздымалась и вновь тонула в согласии с волей этой светящейся желтой тарелки на небе.

Появившись будто из ниоткуда, к переднему краю светила подкралась мягкая шаль облаков, похожая на клочок вычесанной шерсти. Они скользнули поверх луны, но ее яркий глаз, плывущий за облаками, не скрылся из вида.

Плыли, конечно же, сами облака. Это все равно, что думать на двух языках сразу – собственными глазами видеть, как луна скользит сквозь облако, и вместе с тем в силу своего образования осознавать, что на самом деле движется именно облако.

Рук разделся, и лунный свет упал на его бледную кожу. Почему-то она казалась ему чужой. Он ощутил под ногами холодный и гладкий, как атлас, песок. Удивился, не обнаружив крови на своих руках – лишь окружавший его темный ореол, запах его собственного отвращения.

Вспоров водную гладь, он нырнул в нее, словно в продолжение себя самого. Она была теплая – теплее, чем днем, почти той же температуры, что его тело. Она держала его, обволакивала, превращая в плывущее ничто, не принадлежащее ни суше, ни морю, ни этому миру, ни другому – то был не Дэниел Рук, носивший звание младшего лейтенанта, а безымянная масса, вытесняющая собой малую толику залива Ботани.

Он вышел на мелководье, слыша, как с его тела стекает вода. Потер руки, лицо, волосы. Вдохнул соленую воду и высморкался, прополоскал горло раз, потом другой, пока соль не стала жечь, а на глазах не выступили слезы.

Он оглянулся на густую черноту зарослей на берегу. Отсюда лагерных костров было не видно, но он разглядел свет от них, отблески на ветвях деревьев. Увидел, как взвился вверх пучок искр: чья-то невидимая рука подбросила хвороста в огонь. Услышал, как клацнула о чайник жестяная кружка, кто-то чихнул, раздался чей-то хохот.

Словно напоминая о себе, накатившая с бухты волна омыла его щиколотки.

Рук вышел из воды, прошелся вдоль берега, сел и провел ладонями по шелковистому прохладному песку, еще хранившему последние крохи тепла. Луна светила ярко, но он все же разглядел Сириус – бриллиант летнего неба.

Наверняка у местных есть для Сириуса свое название. Они не относят его к созвездию Большого Пса. У них, должно быть, совсем иные представления. Но как звезды ни называй, светят и движутся они все так же. Их простая истина лежит за гранью пустых человеческих споров: «Все в этом мире является частью всего остального, ныне и во веки веков». С ними не поспоришь. Им нет дела до логики. Они блаженно равнодушны к дилеммам, с которыми столкнулся этот осколок сознания – лейтенант Дэниел Рук. В неподвластном времени свете небес заключенная в нем искра жизни значила не больше, чем одна из тех искр от костра.

Звезды всегда можно отыскать там, где они обозначены в «Альманахе». У небес все просто: либо правильно, либо нет. Но здесь, среди людской суеты, не было справочника, где на все можно было бы найти ответ.

Рук винил губернатора в том, что его доводы ложны. И Силку надменно пенял за то же. Но ведь он и себе позволял такую же казуистику. Убедил себя, что его участие в безуспешном походе никому не навредит.

Он возомнил, что поступил умно, предупредив Тагаран. Повернул рукоятку, приведя в действие свою стратегию, ухмыльнулся, убедившись, что шестеренки пришли в движение, что закрутились колесики механизма, который позволит ему выполнить приказ, не замарав руки.

Но теперь ему стало ясно: он виновен не меньше губернатора и Силка. Как и они, он позволил стремлению к личной выгоде себя ослепить.

«Ох!» – тяжелый сдавленный стон вырвался у него из груди.

Ведь все так просто! Если речь идет о дурном поступке, не важно, окончится ли он успехом или провалом, или как много ты сделал, чтобы он обернулся неудачей. Согласиться участвовать – значит поступить дурно. Не обязательно брать в руки топор и даже отправляться вместе с другими в поход.

Стать деталью этого механизма – значит стать причастным к его злу.

Прямо впереди суша расступалась, и за ней виднелся океан, который два года тому назад принес сюда беревалгал. Рук тогда смотрел на приближавшийся берег с борта «Сириуса» и не видел перед собой ничего, кроме новых перспектив. В Сиднейской бухте он наблюдал, как туземцы с недвусмысленными криками бежали по берегу вслед за судном. Тогда они были для него всего-навсего обнаженными чужаками. Он сидел на носу шлюпки с заряженным мушкетом в руках, готовый выстрелить, если прикажут.

Постепенно, слог за слогом, тот Дэниел Рук изменился, и ему на смену, похоже, пришел некто совсем другой. Этот человек знал тех обнаженных людей на берегу. Он не понимал их, но больше не считал чужаками.

Должно быть, в нескольких милях к северу, за лесом, по которому несколькими часами ранее шагала колонна вооруженных людей, Тагаран лежит сейчас у костра, погрузившись в сон. Ее не беспокоит ни свет свечи, ни колючее одеяло. Лишь ночь окутывает ее, как и его. Лишь луна смотрит на нее свысока так же, как на него.

Он не знал, как назвать то, чему его научила Тагаран. Каким словом описать то, что он чувствует к ней. Но она показала ему человека, которым он мог стать.

Этот человек был не просто лейтенантом на службе у Его Величества. Он умел не только отсиживаться, но и действовать, не только слушать, но и говорить, не только думать, но и чувствовать. Он открыл для себя могущественные, хоть и безымянные истины о том, что может связать двух людей.

Этот человек не имел никакого отношения к походам, к моткам веревки и мушкетам, и уж тем более к заточенным топорам и мешкам, в которые могла поместиться человеческая голова.

Остаться среди членов похода значило бы предать того человека, которым он стал. Но отказ от дальнейшего участия в нем был равноценен шагу в бездну.

Он все еще чувствовал на своей коже палящие солнечные лучи Английской гавани, видел остриженные головы и оборванные мундиры тех лейтенантов. Все еще чувствовал запах дерьма висельника и вместе с ним задыхался с петлей на шее.

Некоторые воспоминания врезаются так глубоко, что от них не избавиться.

Рук все наблюдал за движением волн – туда и обратно. Раз за разом очередная волна накатывала на берег и обрушивалась на песок, и по ее изломанному гребню пробегала полоса света.

То была не мысль, не вывод, не умозаключение, а невольное движение тела, сродни дыханию или морганию – непроизвольная реакция за пределами рассудка.

– Я не могу в этом участвовать, – вслух произнес он.

Эти слова оставили после себя тревожную пустоту, в которой он распознал страх. Ему было неизвестно, на сколь трудный путь наставит его этот новый Дэниел Рук и куда этот путь приведет. Он знал одно: что готов радушно встретить этого незнакомца и последовать за ним.

Другие члены отряда уже укутывались в одеяла, накрывали лица платками от москитов и подбрасывали в костер зеленые ветки, чтобы те дымили всю ночь.

Рук подошел к своему рюкзаку и отстегнул одеяло. Пряжки казались огромными, неподатливыми. Но тут он понял, что дело не в пряжках. Сам-то он был спокоен, вот только пальцы не слушались.

Расстегнув-таки тугие пряжки, он развернул одеяло и закутался в него, радуясь возможности спрятать лицо под тканью. Он слышал, как по другую сторону костра Силк отстегнул свое одеяло, с хлопком встряхнул его, расправил углы, лег и, укутавшись, замер. Рук знал: Силк ждет, что он заговорит первым. «Не знаю, что на меня нашло, – это он хочет услышать. – Спасибо за здравый совет».

Рук подождал, пока дыхание Силка не стало ровным, а оттуда, где до его ухода лежал Уилстед, не послышался могучий храп. Луна ясно освещала песчаную тропу. Он доберется до поселения еще засветло.

Остановившись, Рук оглянулся туда, откуда пришел. В лунном свете оба конца тропы выглядели одинаково. Кусты и деревья вокруг испускали прохладные влажные запахи. Стрекотали сверчки, по небу скользило безмолвное черное облако. У его ног раздалось тихое жужжание. Может, ночное насекомое, которое днем молчит? Или этот едва различимый звук слышен лишь тогда, когда стихает все остальное?

Закинув рюкзак повыше на плечо, он развернулся и пошел дальше.

На рассвете, на последнем изгибе тропы у самого поселения Рук встретил губернатора – тот вышагивал так бойко, точно шел обжигать кирпичи. Рядом шел майор Уайат. Губернатор смотрел в землю и без умолку что-то говорил, а Уайат почтительно взирал на лицо командира. Потом оба заметили Рука и, судя по их лицам, вспомнили о чем-то и теперь взвешивали выводы.